Книга Мимозы для Розы, страница 48 – Екатерина Мордвинцева

— Ты не мог дышать? — повторила она тихо.

— Не мог. Каждый день. Каждую ночь. Я просыпался и думал: где она? Что с ней? Жива ли? И только когда нашел тебя, когда увидел, что ты здесь, что ты работаешь, что ты улыбаешься Кате, что ты покупаешь хлеб в пекарне и кофе в автомате — только тогда я смог выдохнуть.

Она молчала. Слезы текли по ее щекам, и она не вытирала их.

— Это слишком, — сказала она. — Слишком много. Я не знаю, что с этим делать.

— Ничего не делай, — сказал я. — Просто… знай. Что я здесь. Что я не уйду. Что я буду ждать, сколько нужно. Что ты не одна. Ты никогда не была одна.

Она встала. Я подумал, что она уходит, что я сказал слишком много, что она испугалась. Но она подошла ко мне, остановилась в шаге, посмотрела в глаза.

— Можно я… — Она запнулась. — Можно я возьму тебя за руку? Просто… я хочу понять, реально ли это.

Я протянул руку. Она взяла ее. Ее пальцы были холодными, но не дрожали. Мои — горячими и, наверное, дрожали. Она сжала мою ладонь, провела большим пальцем по костяшкам, по шраму, который остался после того, как я разбил стекло в мастерской, когда чертил проект дома, который никогда не построю. Дом для нее.

— Реально, — сказала она.

— Что?

— Ты. Ты реальный. — Она подняла глаза. — Я боялась, что ты — плод моего воображения. Что я придумала тебя, потому что мне нужно было на что-то надеяться. Но ты реальный.

— Я реальный, — сказал я. — И я здесь.

Мы стояли так, держась за руки, и я чувствовал, как мир вокруг нас становится другим. Не новым — старым, но починенным. Как будто трещины, которые я видел все эти годы, начинали затягиваться. Не мной — нами.

— Ты правда придешь завтра? — спросила она.

— Правда.

— И послезавтра?

— И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Столько, сколько ты захочешь меня видеть.

— А если я захочу, чтобы ты был всегда?

Я посмотрел на нее. На ее лицо, все еще влажное от слез, на ее губы, которые она покусывала, когда волновалась, на ее глаза, в которых страх боролся с надеждой.

— Тогда я буду всегда, — сказал я.

Она улыбнулась. Не той робкой, неуверенной улыбкой, которую я видел вчера, а настоящей. Светлой, открытой, немного удивленной, как будто она сама не ожидала, что способна на такое.

— Ты опасный человек, Алексей, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты говоришь то, что я хочу услышать. А я боюсь того, что хочу услышать.

— Я говорю только правду.

— Знаю. Это самое страшное.

Она отпустила мою руку, но не отошла. Стояла рядом, и я чувствовал тепло ее плеча, запах ее волос — цветы и море.

— Ты останешься на обед? — спросила она. — Я могу сделать сэндвичи. Или сходить в пекарню за свежим хлебом.

— Я останусь, — сказал я. — Если ты не против.

— Я не против. — Она посмотрела на меня. — Я за. За то, чтобы узнать тебя. Настоящего.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время — легко, без напряжения, без страха, что будет дальше. Потому что сейчас, в эту минуту, она была рядом. Она держала меня за руку. Она сказала «останься».

Этого было достаточно. Более чем.

Мы провели вместе весь день. Она закрыла мастерскую пораньше, мы купили хлеба в пекарне, сыра в магазине на углу, сели на скамейку у моря и ели сэндвичи, глядя на серую воду и крикливых чаек.

Она рассказывала о своей работе — о цветах, которые любит (мимоза, полевые, все, что пахнет весной), и о тех, которые не переносит (розы, особенно красные). Я рассказывал о домах, которые построил, и о тех, которые только собираюсь построить. Она спросила, есть ли у меня мечта. Я сказал: «Построить дом для человека, который будет в нем счастлив». Она не спросила, для кого. Я не сказал.