Книга Мимозы для Розы, страница 54 – Екатерина Мордвинцева

Он замолчал. Мы стояли друг напротив друга, разделенные одним шагом, и я чувствовала, как этот шаг становится меньше, тоньше, прозрачнее. Как будто между нами не было ничего, кроме воздуха, который вибрировал от напряжения.

— Роза, — сказал он. — Скажи мне что-нибудь. Скажи, чтобы я ушел. Скажи, что я не нужен. Скажи, что я ошибся. Я уйду. Я больше никогда не приду. Я оставлю тебя в покое. Но если ты не скажешь — я останусь. Я останусь и буду любить тебя. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

Я смотрела на него. На его глаза, которые горели в темноте. На его губы, которые произносили слова, которые я так долго боялась услышать. На его руки, сжатые в кулаки, готовые либо отпустить, либо сжать навсегда.

И я поняла. Я поняла, что боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь, что не смогу ответить. Боюсь, что сломаюсь. Боюсь, что он увидит меня настоящую — не ту, которую он ждал семь лет, а ту, которая боится, сомневается, не верит. Боюсь, что он разочаруется.

Но он смотрел на меня, и в его глазах не было разочарования. Только любовь. Та самая, которую он носил в себе семь лет. Неизменная, бесконечная, невозможная.

— Не уходи, — сказала я. Голос был чужим, хриплым, но я слышала в нем то, что не слышала давно. Правду. — Не уходи. Пожалуйста.

Он шагнул. Тот самый шаг, который разделял нас. Я не отступила.

— Ты не ошибся, — сказала я. — Ты не ошибся во мне. Я просто… я просто не знаю, как это. Я забыла, как это — верить. Как это — не бояться. Как это — просто… быть.

— Я научу тебя, — сказал он. — Если ты позволишь.

— Позволю, — сказала я. — Я хочу.

Он протянул руку. Не спеша, осторожно, как будто боялся спугнуть. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — теплые, сильные, надежные.

— Можно? — спросил он.

— Что?

— Поцеловать тебя.

Я не ответила. Я поднялась на цыпочки и сама коснулась его губ.

Поцелуй был не таким, как я ожидала. Я ожидала страсти, напора, чего-то, что напомнило бы мне об Игоре — о том, как он целовал меня, требовательно, собственнически, как будто ставил метку. Но Алексей целовал иначе. Медленно, бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением. Его губы были мягкими, теплыми, и в этом поцелуе не было требования — только вопрос. Только «можно?», «хорошо ли тебе?», «не больно ли?».

Я чувствовала, как его руки обнимают меня — сначала за плечи, потом за талию, притягивают ближе, но без спешки, без давления. Я чувствовала, как его сердце бьется — быстро, сильно, как будто оно хочет выпрыгнуть из груди. Я чувствовала, как он дрожит — или это я дрожу? Мы оба дрожали, стоя на крыше, под звездами, под гирляндами, которые мерцали теплым светом, и в этом дрожании было что-то такое, отчего у меня перехватывало дыхание.

Я обвила руками его шею, прижалась ближе, и он вздохнул — глубоко, шумно, как будто выдохнул то, что держал в себе годами. Я чувствовала его запах — дерево, бумага, что-то еще, что я не могла определить, но что было таким родным, что у меня защипало в глазах.

— Роза, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Роза, я…

— Не надо, — сказала я. — Не говори. Я знаю.

— Что ты знаешь?

— Что ты любишь меня. Что ты ждал. Что ты не сделаешь больно.

— Я не сделаю, — сказал он. — Я клянусь.