Книга Лилии для Эмилии, страница 24 – Екатерина Мордвинцева

— И ты ждал, что я просто прощу тебя? — спросила я, и в голосе прорвалась горечь. — После всего?

— Нет, — он покачал головой. — Я ждал, что ты дашь мне шанс. Шанс извиниться. Шанс показать, что я — не тот мальчишка, который прятал твой дневник. Шанс… узнать тебя заново.

Он замолчал, и в тишине я слышала только стук собственного сердца.

— Твои пять минут, — сказала я, взглянув на часы. — Истекли.

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто приговор ему ещё не вынесли, но он уже знает, что будет.

— Ты можешь уйти, — сказал он тихо. — Я не буду тебя удерживать. Но я хочу, чтобы ты знала: всё, что я сказал — правда. И я буду ждать столько, сколько понадобится. Если ты захочешь дать мне шанс — я здесь.

Я сидела и смотрела на него. На этого человека, который когда-то делал мою жизнь невыносимой. Который заставил меня ненавидеть школу, ненавидеть себя, ненавидеть свои рисунки, потому что он смеялся над ними. И который теперь сидит напротив, с дрожащими руками и честными глазами, и говорит, что всё это было от любви.

Я должна была встать и уйти. Должна была сказать, что семь лет — это слишком большой срок, чтобы заглаживать вину букетом цветов. Должна была сохранить свою гордость и не дать ему второй шанс.

Но я вспомнила лилии. Три лилии в студии с запиской «для смелости». Платье, которое идеально на мне сидело. Его взгляд, когда он сказал: «Ты говорила об этом в девятом классе». Семь лет он помнил, какие цветы я люблю. Семь лет.

Я не встала.

— Я не прощаю тебя, — сказала я, и он кивнул, принимая это. — Не сейчас. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Но… — я глубоко вздохнула. — Я дам тебе этот шанс. Один. Если ты снова сделаешь мне больно — я уйду и не оглянусь.

Он смотрел на меня так, будто я подарила ему жизнь.

— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, Эмилия.

Я не знала, правильно ли поступаю. Моя привычка всё контролировать кричала, что я совершаю ошибку. Что нельзя доверять человеку, который делал тебе больно. Что романтические жесты не отменяют прошлого.

Но в груди, там, где пряталось то самое предвкушение, зародившееся вместе с лилиями, что-то шевельнулось. Что-то тёплое, осторожное, почти несмелое. Может, это была весна. Может, надежда. Может, я сама.

— И всё же, — сказала я, чувствуя, как уголки губ поднимаются в неуверенной улыбке. — Лилии. Дорого. И платье. Ты разорился?

Он улыбнулся в ответ — и в этой улыбке я вдруг увидела того мальчишку, но не злого, а растерянного, который не знал, как подойти к девочке с косичками.

— Стоило того, — сказал он. — Ты пришла.

Свечи на столе горели ровным пламенем, над головой сияли звёзды, а где-то внизу шумел город, не подозревая, что на этой террасе только что началась история, которой никто не мог предсказать финал.

Я сидела напротив Алексея Гаршина и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Медленно, осторожно, как бутон, который решается раскрыться навстречу весеннему солнцу.

Я не знала, чем это закончится. Но я была здесь. Я пришла. И это уже было больше, чем я могла себе представить.

Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом со свечами и цветущими ветвями, и я всё ещё не могла поверить, что это происходит на самом деле. Алексей Гаршин. Тот самый Алексей Гаршин, чьё имя я вычеркнула из памяти семь лет назад, стерев его из своей жизни так же тщательно, как стирала с доски ненавистные карикатуры, которые он рисовал. И вот он здесь, смотрит на меня серыми глазами, в которых нет ни капли той наглой усмешки, что я помнила. Только напряжение. И надежда.