Книга Лилии для Эмилии, страница 25 – Екатерина Мордвинцева

Я молчала. Не потому, что нечего было сказать — наоборот, слишком много слов рвалось наружу, но они застревали в горле, сплетаясь в тугой клубок обиды, гнева и недоверия. Я смотрела на него и видела не этого мужчину в дорогом костюме, а того мальчишку в растянутом свитере, который вырывал у меня из рук дневник и громко читал оценки на весь класс. Который прятал мои рисунки, а потом разыгрывал спектакль, «находя» их в мусорке. Который смеялся, когда я краснела, и становился особенно жестоким, когда видел, что я вот-вот заплачу.

Он, кажется, чувствовал моё состояние. Не торопил, не настаивал, просто сидел и ждал, положив руки на стол, открыто, не скрещивая их в защитном жесте. Я заметила, что он даже дышит медленно и осторожно, будто боится спугнуть.

— Ты сказал, что хочешь извиниться, — наконец выдавила я. Голос звучал глухо, чужим. — Извиниться за что? За семь лет? Ты представляешь, что это было? Ты представляешь, каково это — каждый день приходить в школу и знать, что тебя там ждёт очередная «шутка»?

— Представляю, — тихо сказал он.

— Нет, не представляешь! — во мне вдруг вскипело то, что я так долго прятала. Семь лет я убеждала себя, что всё в прошлом, что школа забыта, что я выросла и стала другой. Но сейчас, глядя на него, я чувствовала себя снова той девочкой в очках и с косичками, которая боялась выходить в коридор на перемене. — Ты помнишь, как в восьмом классе вылил компот на мои рисунки? Я тогда готовилась к городскому конкурсу, рисовала три месяца, и это был мой шанс. А ты взял и вылил. Просто потому что тебе было смешно.

Он побледнел. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжавших край стола.

— Я помню, — сказал он. — Это было подло. Я был подлецом.

— А в девятом? — я уже не могла остановиться. Слова лились потоком, и я не хотела их сдерживать. — Когда ты спрятал мою форму перед физкультурой, и мне пришлось идти в чужой, великаньей, а весь класс ржал? Я тогда два дня не ходила в школу, потому что не могла смотреть людям в глаза.

— Я помню.

— Или когда ты нарисовал на доске карикатуру с моими косичками и подписал: «Королева тишины и уродства»? Полкласса фоткали на телефоны, это потом гуляло по всей школе. Моя мама видела. Она пришла к директору, но ты отделался выговором, а мне пришлось ходить и слушать шепотки за спиной.

— Эмилия…

— А на выпускном? — мой голос дрогнул, но я не остановилась. — Ты подошёл ко мне, когда я стояла у окна, и сказал: «Ну что, Соболева, отмучилась?» И ушёл. Даже не дал ответить. Я потом всю ночь проплакала. Не потому что ты меня обидел — я уже привыкла. А потому что поняла: эти семь лет ничего не значили. Ты даже не счёл нужным сказать что-то человеческое напоследок.

Тишина. Я тяжело дышала, чувствуя, как дрожат руки. Слёзы подступали к глазам, но я сдерживала их из последних сил. Не хватало ещё расплакаться перед ним.

Он сидел, не поднимая головы. Его лицо было бледным, а руки, сжимавшие край стола, дрожали. Когда он наконец поднял глаза, я увидела в них такую боль, что у меня перехватило дыхание. Не жалость к себе — боль от того, что он слышал. От того, что я напомнила ему о том, кем он был.

— Ты права, — сказал он тихо. — Во всём права. Я был подонком. Не просто дураком — подонком. Я сделал тебе больно, и у меня нет оправданий. Никаких. Я мог бы сказать, что у меня были проблемы в семье, что отец пил, что меня никто не учил быть хорошим. Но это не оправдание. Другие дети из неблагополучных семей не становились жестокими. Я стал. Потому что был слабым. Потому что не знал, как иначе.