Книга Лилии для Эмилии, страница 26 – Екатерина Мордвинцева

— Как иначе что? — вырвалось у меня.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце пропустило удар.

— Как иначе привлечь твоё внимание.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, и я смотрела на него, пытаясь понять, издевается он или говорит серьёзно. Но в его глазах не было насмешки. Только боль и какая-то отчаянная искренность.

— Ты хочешь сказать, что задирал меня, потому что… — я не смогла договорить.

— Потому что был влюблён, — закончил он за меня. — Влюблён с пятого класса, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она».

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это было слишком абсурдно. Слишком похоже на дешёвый роман, где жестокий герой оказывается влюблённым страдальцем. В жизни так не бывает.

— Это самое глупое оправдание, которое я слышала, — сказала я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотела. — Ты делал мне больно семь лет, а теперь говоришь, что это была любовь? Ты хоть понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — он не отводил взгляда. — Поэтому я и не жду, что ты мне поверишь. И не прошу прощения прямо сейчас. Я просто говорю правду. Я был мальчишкой, который не умел выражать чувства. В моей семье не говорили о любви. Вообще не говорили. Отец, когда был трезв, молчал. Когда был пьян — кричал. Мать плакала по углам. Я не знал, что значит «мне кто-то нравится». Я знал только, что когда я рядом с тобой, у меня всё внутри переворачивается. Что я не могу дышать, когда ты входишь в класс. Что я ненавижу всех, кто с тобой разговаривает. Что я готов сделать что угодно, лишь бы ты на меня посмотрела.

— И ты выбрал делать больно, — я чувствовала, как гнев уступает место чему-то другому, более сложному.

— Я выбрал то, что умел, — он развёл руками. — Я умел только разрушать. Мой отец разрушал нашу семью, я разрушал твоё спокойствие. Это было единственное, чему я научился. Я не умел дарить цветы, говорить комплименты, быть нежным. Я умел только провоцировать, чтобы ты на меня смотрела. Даже если с ненавистью. Лишь бы смотрела.

Я молчала, переваривая услышанное. В моей голове не укладывалось, что все эти годы унижений были… чем? Признанием в любви? Это звучало так нелепо, так по-детски, так жестоко. Но в то же время… я вспомнила, как иногда, в редкие минуты, когда он не задирался, я ловила на себе его взгляд. Тяжёлый, пристальный, от которого хотелось спрятаться. Я думала, это взгляд хищника, который ищет новую жертву. А теперь он говорит, что это был взгляд мальчишки, который не знал, как подойти.

— И после выпускного, — продолжил он, — я понял, что всё. Что я проиграл. Что ты уходишь из моей жизни, и я никогда не смогу тебе объяснить. Я сказал ту дурацкую фразу «отмучилась», потому что хотел сказать что-то другое. Хотел сказать, что мне жаль. Что я был идиотом. Что ты самая красивая девочка в школе. Но я не умел. Я вообще ничего не умел, кроме как делать больно.

Он замолчал. Я смотрела на него, и что-то во мне медленно переворачивалось. Лёд, который сковывал моё сердце все эти годы, начал трещать. Не таять — трещать. Потому что слишком много было боли, слишком много слёз, чтобы простить всё сразу. Но где-то в глубине, там, где жила та самая девочка с косичками, шевельнулось что-то, похожее на понимание.