Книга Лилии для Эмилии, страница 29 – Екатерина Мордвинцева

— Потому что весна — это время, когда всё начинается заново, — он помолчал. — Когда можно исправить ошибки, попросить прощения, дать второй шанс. Я открыл этот ресторан, когда понял, что готов попросить у тебя прощения. И назвал его так, чтобы каждый раз, когда я сюда прихожу, помнить: у меня есть шанс всё исправить.

Я опустила глаза. Его слова были слишком откровенными, слишком личными. Я не привыкла к такой искренности. Моя жизнь была выстроена так, чтобы избегать откровенностей. Чтобы всё было под контролем. А здесь, на этой террасе, под цветущими вишнями, контроль ускользал от меня, и это было одновременно пугающе и… освобождающе.

— Ты говоришь так, будто я — смысл твоей жизни, — сказала я, стараясь придать голосу лёгкость. — Это слишком много для одного вечера.

— Я не жду, что ты примешь это за один вечер, — ответил он. — Я просто говорю правду. Ты была важна для меня. Ты остаёшься важна. И я хочу, чтобы ты знала это. Не для того, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Просто чтобы знала.

Мы замолчали. Я смотрела на свечи, на цветы, на его руки, спокойно лежащие на столе. И думала о том, как странно устроена жизнь. Семь лет я носила в себе обиду на этого человека, считала его своим врагом, вычеркнула из памяти. А он всё это время помнил каждое моё слово. Учился печь пирожные. Открывал ресторан, который назвал в честь весны — времени надежды. И ждал.

— Ты рисковал, — сказала я наконец. — Прислать цветы анонимно, платье, приглашение. А если бы я не пришла?

— Я бы ждал дальше, — просто ответил он. — Ты пришла во второй раз. Я бы ждал и в третий. Столько, сколько понадобится.

— А если бы я пришла и сразу ушла, увидев тебя?

— Я бы понял, — он пожал плечами. — И продолжил бы ждать. Потому что я понял одну вещь за эти семь лет: если что-то действительно важно, за это нужно бороться. Не жестокостью, как раньше, а терпением. Уважением. Искренностью.

Я смотрела на него, и во мне что-то таяло. Не всё — слишком много боли было за эти годы. Но лёд, который я носила в себе, начал подтаивать. Медленно, осторожно, как весенний снег под первыми лучами солнца.

— Я не обещаю, что прощу тебя быстро, — сказала я. — Я вообще не обещаю, что прощу. Но я обещаю, что попробую увидеть в тебе не того мальчишку из школы.

— Этого достаточно, — он кивнул. — Более чем.

— И я не обещаю, что это будет легко. Я привыкла контролировать свою жизнь. А ты в неё ворвался так, что у меня всё перевернулось.

— Прости, — он виновато улыбнулся. — Я не умею иначе. Мой отец был грузчиком, он врывался в дом с криком. Я врываюсь в жизнь с цветами. Наверное, это наследственное.

Я невольно улыбнулась. В этой самоиронии было что-то обезоруживающее.

— Цветы были красивые, — признала я. — Даже слишком.

— В следующий раз будут скромнее, — пообещал он.

— В следующий раз? — я подняла бровь.

— Я надеюсь, что следующий раз будет, — осторожно сказал он. — Если ты не против.

Я помолчала, чувствуя, как внутри зреет ответ. Не тот, который диктовал разум, а тот, который шептало сердце.

— Я не против, — сказала я.

Он улыбнулся — той самой мальчишеской, счастливой улыбкой, которая делала его моложе и беззащитнее.

— Тогда в следующий раз я принесу пирожные, — сказал он. — Обещаю.

— Посмотрим, — ответила я, но в моём голосе не было прежней жёсткости.