Книга Лилии для Эмилии, страница 71 – Екатерина Мордвинцева

— Зачем ты снимал? — спросила я, и голос мой был тихим, почти шёпотом. — Зачем тебе это видео?

Он опустил голову, и я увидела, как его плечи поникли.

— Я хотел доказательство, — сказал он. — Что я не придумал всё. Что ты была здесь. Что ты пришла. Что ты сказала «да». Я хотел смотреть на это в те дни, когда мне будет казаться, что я всё выдумал.

— Ты идиот, — повторила я, и в голосе уже не было злости. Только усталость.

— Знаю.

— Ты мог просто позвонить. Написать. Прийти. Сказать: «Эмилия, я был дураком, дай мне шанс». И я бы, может быть, дала. Может быть, нет. Но ты бы дал мне выбор.

— Я боялся, — он поднял голову, и я увидела его лицо — мокрое от слёз, растерянное, как у того мальчишки, который стоял у доски и не знал, что делать со своими чувствами. — Я боялся, что ты скажешь «нет». Что ты даже не выслушаешь. Что ты закроешь дверь и больше никогда не откроешь. Я не выдержал бы этого. Я ждал семь лет, Эмилия. Семь лет я думал о том, чтобы подойти к тебе и сказать. А когда пришло время, я испугался. Я испугался, что всё это было зря. Что я не изменился. Что я всё тот же мальчишка, который не умеет говорить правильные слова.

— Ты не тот мальчишка, — сказала я. — Я знаю. Я вижу. Но ты сделал больно. Снова. Ты обещал, что не сделаешь, а сделал.

— Я знаю, — он кивнул. — И если ты захочешь уйти — я пойму. Я не буду тебя останавливать. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Это не сценарий. Это не игра. Это я. Настоящий. Неуклюжий, глупый, боящийся. Но настоящий.

Я смотрела на него, и в груди теснилось столько всего, что я не могла вымолвить ни слова. Обида, гнев, боль — они были. Но была и любовь. Она не исчезла. Она была здесь, пульсировала где-то в сердце, напоминая, что всё, что было между нами — правда. Пирожные, прогулки, книга, яблоня, дождь — всё это было правдой. Даже если начало было ложью.

— Я не уйду, — сказала я, и он вздрогнул. — Но я злюсь. Я очень злюсь, Алексей.

— Я знаю.

— Ты украл у меня право выбора. Ты решил за меня. Ты сделал меня марионеткой в своей истории. Это больно. Это очень больно.

— Я знаю, — он шагнул ко мне, осторожно, как к дикому зверю. — Прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но прости.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то таяло. Не всё — обида оставалась, как заноза, которая будет ныть ещё долго. Но стена, которую я выстроила, когда узнала правду, начала давать трещины.

— Ты должен кое-что сделать, — сказала я.

— Всё что угодно.

— Удали видео. При мне.

Он кивнул, подошёл к столу, открыл ноутбук. Я стояла рядом, смотрела, как он находит файл, нажимает «удалить», потом очищает корзину. Видео исчезло.

— Ещё где-то есть копии? — спросила я.

— Только у меня, — он покачал головой. — Мой друг отдал флешку, я не разрешал ему делать копии.

— Хорошо.

Мы стояли друг напротив друга, и тишина между нами была тяжёлой, как после грозы. Я чувствовала, что мы перешли какой-то рубеж. Не знаю, в какую сторону — к разрыву или к чему-то новому. Но мы перешли.

— Я не прощаю тебя, — сказала я. — Не сейчас. Может быть, никогда.

— Я знаю.

— Но я остаюсь. Не потому, что я забыла. Не потому, что я не злюсь. А потому, что я люблю тебя. Даже когда злюсь.

Он посмотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый огонёк — надежда.