Книга Отчим, страница 53 – Mariya Velvet

Столь же нежно он усадил ее на заднее сиденье машины. Его ладони скользнули по ее бедрам, выравнивая положение, и Анна резко вдохнула — не от боли. Взгляд Платона упал на воротник рубашки-поло. Он быстро отвел глаза, поправляя подушку под ее спиной. Ехать должно быть удобно.

— Ты горячая, — голос сорвался на шепот. Температура растет из-за вмешательства в сустав… — Он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, позволив прикосновению затянуться. Щеки у девушки уже малиновые. — Выпишу антибиотики.

Дома Платон осторожно донес ее до кровати. Его пальцы впились в ее тело чуть сильнее, когда она обвила его шею, сбив прядь волос с виска мужчины. Прохладная простыня оказалась обжигающе контрастной после тепла его рук.

— Намучилась, отдыхай, — он наклонился, поправляя подушку, и их лица оказались в сантиметре друг от друга. В комнате повисло молчание, густое, как мед. Анна приподняла подбородок, непроизвольно. Платон резко выпрямился, сглатывая ком в горле. — Приеду вечером, куплю все, что нужно. Лекарства надо начинать пить сегодня.

Спускаясь по лестнице, он сжал перила до побеления костяшек. Воспоминание о том, как ее грудь прижималась к его груди при каждом шаге, смешалось с кисловатым привкусом вины и стыда. «Профессионализм», — мысленно прорычал он себе, садясь в машину. Но образ ее полуприкрытых век, дрожавших ресниц преследовал его весь путь в клинику.

А Анна, уткнувшись лицом в подушку, все еще чувствовала на запястье след от его пальцев — жгучий, как отпечаток раскаленного металла.

Холодный ноябрь ворвался в поселок ледяным дыханием, заставляя стёкла второго этажа дрожать под напором ветра, что выл, словно потерянная душа. Дождь, колкий и беспощадный, стучал в окна, а Анна, прижавшись к подушке в теплой комнате, следила, как запотевшие стекла рисуют узоры её тревог. Нога, всё ещё ноющая после разрыва мениска, напоминала о неделе заточения — четыре стены, учебники, и сериалы. Ну еще Платон, человек, чьё присутствие заставляло её сердце биться хаотично.

Он всегда входил в комнату с осторожным стуком. Запах его одеколона, смесь хвойных и чего-то горького, мгновенно наполнял пространство. Она потом еще час с удовольствием ощущала этот запах в комнате.

— Сегодня инъекция в сустав, поедем к нам в клинику — голос Платона, обычно твёрдый, но заботливый, дрогнул, будто лёд, треснувший под тяжестью невысказанного.

В частном травмпункте, под холодным светом ламп, его пальцы неизменно осторожно касались её колена, и она замерла. Боль от укола смешалась с жаром, побежавшим по венам. Он отвернулся, но она успела заметить, как сжались его челюсти, как напряглись вены на руке — будто он сражался с невидимым врагом.

В кабинете, заполняя справку, Платон нарочито громко шутил о школе, о пропущенных уроках. Его смех звучал фальшиво, как треснувший колокольчик.

— «Гольдман», — прочитала Анна, глядя, как его рука выводит фамилию. Их общую фамилию. Ту, что связала их невидимой нитью, которую теперь тянуло то ли к родству, то ли к пропасти? Не будь они родственниками, а, скажем, соседями, все было бы проще?

— Театр абсурда, — проворчал он, отбрасывая ручку. Но в его взгляде, скользнувшем по её губам, читалось иное: неловкость, запрет, сожаление.

Анне все хотелось возразить ему, высказать. Она ненавидела эти намёки: как его рука задерживалась на её плече на секунду дольше, как он избегал её глаз, будто в них горел огонь, способный спалить все границы. А он… Он твердил себе, что это защита. Опекунство. Ничего больше. Но почему тогда её смех, звонкий и нервный, заставлял его забыть, как дышать?