Книга Я тебя не хочу, страница 103 – Елена Тодорова

— На территории усадьбы произошло убийство, дура! Убийство, блядь! — чеканит он в ответ. — Где-то здесь шароебится настоящий психопат, а ты окна настежь открываешь!

После этого напоминания на мгновение забываю, что должна над ним измываться.

— Так ты веришь, что тетю Лиду убили? — выдыхаю полушепотом.

По лицу Фильфиневича вижу, что перемена тональности и мой потухший взгляд вызывают у него замешательство.

— В смысле — верю, Шмидт? — уточняет он раздраженно, но в разы спокойнее. — Есть тело. Есть результаты вскрытия. Какие еще могут быть сомнения, блядь?

— Мне кажется, ты знаешь больше, чем остальные, — шепчу с каким-то упреком. — Почему мне говорить не хочешь? Не доверяешь?

Дима отводит взгляд и выдает тяжелый вздох.

Пока возвращает мне свое внимание, внутри все переворачивается.

— Давай подумаем, Шмидт, — проговаривает он неожиданно рассудительным тоном. Я раньше от него такого не слышала. По крайне мере, в свою сторону. — Ты точно знаешь, что убийца не я. Я точно знаю, что это не ты. Все остальные? Под подозрением. В этом доме мы можем доверять только друг другу.

От этих слов и того единства, которым они связаны, на душе у меня впервые за последние дни становится тепло и спокойно.

Черт…

Едва осознаю свои ощущения, ругаю себя.

— Ты несешь какую-то ахинею, Господин! Твои родители вне подозрений. Ведь ты же им веришь априори? Тебе не надо быть рядом с ними, чтобы понимать, что они на такое неспособны, разве нет? Ты знаешь, кто это сделал? Это Марк Дмитриевич, да? Я слышала ваш разговор! Ты обвинял его! Почему врешь сейчас?! Ладно, мне! Следователю ты что сообщил?!

Все сказанное мной Люцифера явно шокирует. Хоть он и пытается это скрывать, замечаю. Особенно выразительными его эмоции становятся, когда он отходит в сторону и, меняя тему, сухо заявляет:

— Знаешь что? Я думаю, было больше пяти минут. Шесть минимум.

— Черта с два, Димочка! — высекаю я стервозно.

Подразумеваю не суть проблемы. Лишь заявляю, что ему не удастся соскочить и оставить без ответов вопросы, которые он во мне пробудил.

Но самолюбивый Нарцисс воспринимает мой выпад на свой эгоцентричный счет, оскорбляется и вдруг обиженно требует:

— Часы верни, Шмидт.

— Что? — теряюсь я.

— Это фамильная ценность.

— Ошибаешься. Они принадлежат мне, — заявляю я с невесть откуда взявшейся уверенностью.

— Верни, Шмидт, — давит, пожирая меня демоническим взглядом. — Если, конечно, не хочешь сгнить в тюрьме.

— Ты меня прикроешь, — парирую с тем же железным убеждением.

Фильфиневич морщится.

— Ты рехнулась? — спрашивает не для красного словца. Звучит так серьезно, будто в самом деле ставит под сомнение мой рассудок. — С какого перепугу мне тебя прикрывать?

Колет сердце. И чем мучительнее эта боль, тем шире я улыбаюсь.

— А зачем тебе эти часы? Пять минут отмерять? Так они не работают! — глумлюсь на эмоциях. — Ладно. Короче, — выпаливаю, злясь в первую очередь на себя. — На самом деле я собираюсь увольняться, Дим, — говорю то, о чем сама впервые, блин, думаю. — Скоро перестану тебя бесить. Но часы пока не отдам. Обещаю, что ничего с ними не сделаю. Мне просто нужно их изучить.

— Ты хочешь уволиться? — выдыхает Фильфиневич сдавленно и глухо, словно бы находясь в потрясении.

Я легкомысленно пожимаю плечами.