Книга Я тебя не хочу, страница 169 – Елена Тодорова

Выдав это, мелкая зараза выдергивает сигарету прямо из моего рта и безжалостно ее тушит о металлическую часть дверцы одного из стойл.

Пока я соображаю, какая реакция будет безопаснее, простолюдинка добирается до сенника. Обнаружив, что чуда не произошло — псарня не вернулась — она так горестно вздыхает, что у меня не хватает наглости обороняться.

— Ты точно всем, кому только можно, звонил? — спрашивает Шмидт в десятый, если не сотый раз.

Поймав ее взгляд, сглатываю. И краснею.

«Ни то ни се», — в который раз убеждаю себя, пока смотрю на служанку.

А за грудиной в этот момент рушатся какие-то скрепы.

— Послушай, — хриплю едва слышно. Собственный голос на выходе так продирает, что невозможно не морщиться. — Со щенками все в порядке. Они в коттедже. Идем покажу.

Чувство собственного долбоебизма достигает пика. Ощущаю себя как никогда сконфуженно. Была бы возможность провалиться под землю — провалился бы! Сука, да я бы сейчас и в пропасть сиганул. Только бы не выдерживать тот взгляд, которым меня пригвоздила учуявшая кровь ведьма.

— Дима, ты конченый? — выдыхает с приглушенной усталостью. — Что значит «они в коттедже»? И ты сейчас мне об этом говоришь? После трех часов поисков? Совсем, дорогой мой, ошизел?

— Ты, блядь, неправильно поняла, — огрызаюсь, не желая признавать того обосранного положения, в которое по своей же дурости угодил.

— О, а я пойму тебя, Димочка, только, если ты признаешься, что страдаешь деменцией, — шелестит Шмидт чересчур спокойно, деловито скрещивая руки на груди. Смотрит при этом убийственно, выжигая мне последние нервы. А заодно, вероятно, и себе. Потому что через мгновение она орет: — Ты, блин, полный кретин?!

Знаете, что возмущает сильнее всего?

Никто меня никогда не разносил. Даже отец с матерью, чтобы я ни вытворял, всегда выражали свое несогласие уважительно. И вдруг какая-то вошь… Распекает по поводу и без!

Может, я ее в какой-то из прошлых жизней на костре сжег?

Если бы верил в реинкарнацию, так бы и подумал.

Какого хрена простолюдинка решила, что может так со мной разговаривать? Почему я должен это терпеть?

Может, потому что сам разговариваешь с ней так же паскудно?

Это сути дела не меняет.

Я хозяин. Шмидт плебейка. Пусть знает свое место.

— Зачем? Зачем ты это сделал?! — снова повышает голос зверушка. — Забавно, наверное, было видеть, как я волнуюсь? Думал, какая я дура? Упивался своим превосходством? Я права?

— Не ори. Лошадей пугаешь, — давлю я сквозь зубы.

Издавая нервное фырканье, те беспокойно перемещаются по стойлам.

— Жаль, тебя, парнокопытное, ничего не берет, — выпаливает служанка с непонятной мне горечью. — Ноль эмпатии. Просто ноль. Элементарного сочувствия нет.

— Это у меня-то? Ты вообще, походу, всех людей ненавидишь!

— Нет. Не всех. Только тебя.

Я, мать вашу, не тупой. Осведомлен относительно большинства законов и принципов. Но мне, блядь, проще потерять Шмидт, так и не признав ее ценности, чем принять то, что возникшая за грудиной боль — последствия сделанного ею заявления.

— Почему ты не сказала мне, что не трахалась с Тохой?

Понимаю ли я, что творю, когда задаю ей этот вопрос? Нет. Абсолютно. Это, блядь, происходит без участия моего мозга. Сознание заглушено потусторонними криками. Единственно трезвый орган колотится за ребрами. Но и он, рванув слишком резко вперед, застревает между перекладинами. С мукой замирает. Так проходят секунды. Долгие-долгие секунды. Мне хочется говорить. Но я не могу. Глядя Шмидт в глаза, разбиваюсь в отчаянии. Этого чувства хватает, чтобы наполнить дурной силой сердце. И вот оно уже деформирует кости.