Книга Я тебя не хочу, страница 219 – Елена Тодорова

— Может, устроим вечер клубники? — предлагает Фильфиневич, пока приводим себя в порядок.

О Боже… Он намекает на оральные ласки? Опять?

Краснеем от смущения, но при этом пытаемся смотреть друг на друга с вызовом.

— Может, и устроим… — протягиваю легкомысленно. — Будет зависеть от того, что найдем в подземелье.

— Блядь… Да не хочу я туда идти.

— Надо, Дима. Надо. Ты обещал.

В другой раз, бердэнберем минем.

© Амелия Шмидт

День, что для нашего региона не такая уж редкость, выдается знойным. Температура воздуха упорно держится на отметках выше тридцати градусов. И после наступления сумерек значительно легче не становится. Духота сохраняется.

Но знаете что? Это не спасает меня от озноба.

Сегодня мне реально жутковато спускаться в подземелье. Я слишком хорошо помню страх, который испытывала там Альфия.

И тем не менее, не пойти в мечеть я не могу.

Сновидения преследуют настойчивыми образами. Игнорировать их невозможно. Кажется, словно прямо перед глазами картинка стоит. Я все сильнее в нее верю. А потому, когда ближе к вечеру кадры и связанные с ними ощущения начинают меркнуть, меня это лишь пугает.

Что, если завтра я все забуду?

— Нужно проверить по свежему, — твержу как заведенная, передергивая плечами, чтобы избавиться от надоедливых мурашек.

— Этим мы сейчас и занимаемся, — отзывается Фильфиневич с присущим ему скепсисом.

— Ты не веришь моему сну! — шепчу я, вкладывая в интонации все свое возмущение.

Учитывая то, что мы подходим к особняку, было бы неплохо совсем заткнуться, но, увы, у меня не получается.

— Я не верю никаким снам, — акцентирует Дима столь же тихо и при этом так же агрессивно.

— Ну и… Зря! Очень зря! — бомблю как какая-то шавка, пытаясь дотянуться лицом до его лица.

Боже… Будто если мы поравняемся, в моих словах станет больше веса.

Все, что делает Люцифер — отмахивается от меня.

— Давай, шагай, — хрипит, разворачивая в нужном направлении и подталкивая рукой в спину.

Его же трудами возникшая перед моим носом дверь открывается. Прикусив язык, вхожу в дом.

И…

Без моего на то влияния в памяти всплывает сон, в котором я видела здесь Альфию, Авелию и прапрапрапраДиму. Содрогнувшись, вцепляюсь в ладонь последней модели Фильфиневичей.

— Не смей вырываться, — чащу раньше, чем чувствую какие-либо попытки освободиться. — Мне страшно! Я заору!

Он не произносит ни слова. Только крепче сжимает мою кисть. А после… удобнее переплетает наши пальцы. По моей руке тотчас поднимается колючее тепло. И ползет оно так высоко, что, в конце концов, вынуждено спуститься с лица на грудь. Я согреваюсь. Но лишь после натужного вздоха понимаю, что успокаиваюсь.

Едва это происходит, в голове, словно вспышки, начинают проноситься другие сцены из прошлого. Альфия, красавчик и их дочка за обеденным столом, у камина, с книгами на диване, у новогодней елки… Боже, ну и воображение!

— Дима, — выдыхаю, едва шевеля губами. Он не откликается, просто скользит по моему запястью большим пальцем. — В каком году после отмены Рождества возобновилась традиция наряжать елку?

— Я не знаю, Шмидт, — протягивает Фильфиневич приглушенно. — Кажется, незадолго до Второй мировой… А может, и раньше. Блядь, я же не энциклопедия. Не знаю.

— Я тоже не знаю… — шелещу упавшим голосом.

И дело не в громкости, а именно в настроении.