Книга Есть такая вероятность, страница 119 – Юлия Устинова

Это вот вообще не в духе Лядова. Вот ни разу.

Димка решительный и настойчивый… Был. Как будто подменили.

А если разлюбил?

Ну, остыл, утратил интерес? Прошла любовь, завяли помидоры? Обычное, ведь, дело.

Тогда какого хрена он согласился ехать сегодня со мной и мелкими?

Эго свое потешить? Польстить самолюбию?

Вот, мол, Надя, нос от меня воротила, а теперь что скажешь?

Нет. Вот это точно не про Димку. Он не из тех людей, кто держит камень за пазухой.

Димка добрый и великодушный.

И я так влюблена в него, что у меня, кажется, уже сердце отекло от невозможности выплеснуть свои чувства.

Хоть бы за руку взял. А то уставился и сидит.

Спускаюсь тоскливым взглядом по голому торсу Лядова.

Дима в плавательных шортах, над поясом которых на солнце лоснятся темные кучерявые волоски. Такие же, но в меньшем количестве, есть на грудных мышцах.

А какие у Лядова соски… А то, что в шортах… Боже…

Блин, кому-то, кажется, напекло голову. Или это последствия недотраха?

— Прыгала так? — Дима обращает мое внимание на компанию молодых людей, которые ныряют в море с пирса.

Оттуда прыгать запрещено, о чем предупреждают таблички, но молодежь это не останавливает.

Как когда-то не останавливало меня.

— Сто раз. Правда не здесь.

— Серьезно?

— Да. В юности я была не робкого десятка.

— А сейчас? — склонив голову, Дима не двигается.

Чувствую, как снова по мне его взгляд бесстыжий разгулялся.

Я в темно-зеленом раздельном купальнике на завязках, грудь прикрыта полотенцем — боюсь теперь ее на солнце долго держать. На голове широкополая соломенная панама.

— Сейчас… нет, — веду ладонью по бедру — горячему-горячему. — Сейчас я трусиха. — Обращаю внимание, что у Димки нездорово блестят плечи. — Сгоришь. Намазать? — предлагаю.

— Давай.

Я встаю на колени, отворачиваю переднюю часть шляпы так, чтобы не мешала, и достаю из корзинки свой любимый солнцезащитный крем.

— Болит? — спрашиваю, осторожно размазывая крем по коже.

— Да. Но не здесь, ниже, — усмехается Дима.

И в этом моменте снова вижу перед собой того самого Лядова, что вскружил мне зимой голову — искушенного, нескромного, нахального.

— Шутки ниже пояса при детях — это минус балл, Дим, — назидательно шепчу, склонившись к его уху.

Он опускает ладонь мне на бедро и тихо говорит:

— А сколько их у меня всего?

— Чего? — тихонько вздрагиваю, распределяя остатки крема по его бицепсам.

Мамочки. Какой же это кайф — просто трогать его. Хоть и под благовидным предлогом.

— Баллов.

— Да сколько захочешь, — отвечаю, уже просто держа его за предплечья.

— Класс, — лаконично комментирует он мое завуалированное признание.

Правый уголок его губ ползет вверх.

Смеется надо мной, что ли?

— Пойду окунусь и будем собираться, — сообщаю и зову племянницу. — Ксюнь, ты пойдешь?

— Нет, — с важным видом отзывается Ксюша.

— А мы пойдем, да, мужик? — Дима обращается к Игнату.

— Да! — ликует племянник, который, будь его воля, из воды бы вообще не вылазил.

В дороге Игнат крепко засыпает, Ксюша дремлет, меня тоже разморило. Благо, Дима за рулем моей машины. И около восьми мы добираемся до маминого дома.

— Я его возьму, — Дима предлагает отнести спящего мальчика в дом.

Я охотно соглашаюсь. Племянник коренастый, крепкий и тяжелый, как маленький бычок. Я бы при всем желании его еле подняла.