Книга Носорог, страница 125 – Лина Филимонова

Я не спал последние две ночи, мне кусок в горло не лезет и я готов бегать по стенам от волнения. Но мне нельзя. Я должен быть спокойным и невозмутимым. Я — Мышкина опора и поддержка.

У нас уже почти критическая ситуация. Мышка перехаживает. По плану пора рожать, а она не собирается. Наш акушер-гинеколог, придирчиво выбранный мной после тщательного изучения, говорит, что мы подождем еще пару дней. Если ничего не случится — будем стимулировать.

— Все будет хорошо, — спокойно отзывается на это Соня.

Она повторяет эту фразу всю беременность. Мы оба ее повторяем. Это наша мантра. Но сейчас она не срабатывает. Я боюсь. Я очень-очень боюсь, что что-то пойдет не так…

А Мышка стоит перед зеркалом, повернувшись к нему боком, и задумчиво разглядывает свое отражение, увеличившееся за последние девять месяцев вдвое.

— Уже не представляю себя без живота.

— У тебя самый красивый беременный живот на свете. Я тоже тебя без него не представляю. Вообще не помню, что когда-то его не было.

— Эй! — возмущенно восклицает Мышка. — Ты не помнишь мою тонкую талию? И мои стройные бедра?

— Ну…

— Они где-то здесь! Под этим дирижаблем.

Она гладит себя по животу.

— Ну, раз они там, значит, мы с ними скоро встретимся.

— А если нет? — Мышка испытующе смотрит на меня.

Я знаю этот взгляд. Он означает: будешь ли ты меня любить, если я останусь толстой?

— Я люблю все твои килограммы и складки, сколько бы их не было, — пылко отвечаю я.

Тут главное — ответить с чувством, но при этом не сказать лишнего. Блин, похоже, у меня не получилось…

— Какие еще складки? — вопит Мышка. — У меня нет складок! Я что, похожа на свиноматку?

— Ты похожа на Мышиную королеву. Ты такая уютная, мягкая, теплая… Я прекрасно понимаю Алиночку с Антохой. Я бы тоже не хотел из тебя выбираться…

* * *

— Началось, — говорит Мышка.

Я подскакиваю, мгновенно проснувшись. Вижу ее, сидящую на кровати с прямой спиной. Глаза открыты, лицо серьезное и сосредоточенное, губы шевелятся.

— Двадцать секунд, — говорит она.

— А интервал? — вскакиваю я.

— Минут десять-пятнадцать.

— Чего ты раньше меня не разбудила?

Я уже бегаю по квартире, на ходу натягивая штаны и рубашку, хватая то сумку, то рюкзак.

— Да я только что поняла, что мне не кажется.

— Как ты? — я опускаюсь на колени перед животом своей жены.

— Хорошо.

— Больно?

— Терпимо.

— Мышка…

Я сжимаю ее руку. Целую мягкую ладошку.

— Поехали, — говорит она.

Я поднимаю ее, мы идем в прихожую, я завязываю шнурки на ее любимых кроссовках. Руки у меня не дрожат. Зато сердце в груди как будто балансирует на натянутой проволоке, постоянно теряя точку опоры…

— Все будет хорошо, — беззвучно шепчу я.

* * *

— Дыши, — говорю я Мышке.

— Я дышу.

Из ее груди вырывается слабый стон.

— Я мороженку хочу, — выдыхает Мышка.

И я срываюсь с места, оставив ее с медсестрой. Знаю, что в холле больницы есть магазинчик. Прилетаю обратно, вручаю Мышке эскимо на палочке, пломбир в стаканчике, фруктовый лед и ее любимое «Бородино» в глазури. Мышка выбирает пломбир. Медсестре я отдаю эскимо, сам беру фруктовый лед.

В палату заглядывает врач.

— Как тут у нас дела?

Смотрит, как мы все трое облизываем мороженое, и смеется.

— Это вам, — я вручаю ему «Бородино».

— А знаете… не откажусь. Вкусно, кстати.

— А-а-а! — стонет Мышка.