Книга Любовь в Лопухах, страница 94 – Ника Оболенская

А пока — я, матерясь, везу жену, а она смеется сквозь схватки. И это — счастье.

Разбудили деда Митяя, как водится, две вещи: брехня Мухтара да жажда.

И нет, последняя была не из-за бормотухи Филлимонихи.

После того случая с рогатой нечистью дед Митяй крепко завязал со всем, что крепче кваса и пива.

Вот его-то он вчера и приговорил — всего бутылочку — после баньки, да под жареху с соленой рыбкой. Оттого и суховей во рту лютый. А так дед Митяй ни-ни!

Крякнув, дед потянулся за стаканом с водой — и вдруг замер.

Мухтар заливался басовитым лаем — грозно, зло. Будто снова почуял что-то нечистое.

Да, нечисти никакой не было. Понял тогда уж Дмитрий Никанорыч, что сослепу девку принял за черта.

Стыдно признаться, как тогда его со страху-то пронесло! Еле до нужника добрался!..

А вот лисы в деревне были частые гости. Эти плутовки воровали кур, залезали в амбары, даже мусор таскали из баков!

Курей у деда давно не было, но в прошлый такой визит лисы разворошили корм для свиней.

Дед Митяй напрягся. Пес продолжал лаять.

— Тьфу ты, чтоб тя… — проворчал, натягивая порты.

Он глянул в окно — ночь стояла глухая, морозная. Луна пряталась за тучами. Только слабый свет фонаря у калитки дрожал на ветру.

Дед обул валенки, взял фонарик и, держа любимую двустволку наготове, вышел во двор.

Мухтар тут же притих, радостно молотя хвостом.

— Чего ты, а? — дед зло сплюнул на снег. — Лису почуял, а прогнать я должон?

Сарай стоял в темноте, дверь была приоткрыта. Дед нахмурился — он точно помнил, что закрывал ее с вечера.

— От, бля, пробрались-таки… — прошептал он, поднимая фонарь.

Свет дрогнул, выхватывая из тьмы старые ящики, ржавые грабли, мешки с картошкой и комбикормом…

И вдруг — движение.

В углу, под самым потолком, что-то черное метнулось и скрылось в углу. Затихло.

Дед ахнул и отпрянул, едва не выронив фонарь из руки и не нажав курок. Страх сполз в дедовы порты, живот скрутило, а в голове забилось: «Опять чертовщина?»

Размашисто перекрестившись, дед заорал:

— А ну выходи, нехристь! Я тебя не боюсь!

В ответ на его крик нечто закопошилось, зашуршало, а потом на перекладину рядом с дедовой головой вспорхнул сгусток мрака!

— А-а-а! — завыл дед и бросился вон.

Дома Митай забаррикадировал двери и окна и просидел с верной двустволкой до рассвета.

А на утро в сарае никого не обнаружил.

Лишь черное перо лежало на пороге, а на мешке комбикорма с десяток яиц.

— Ебвашумать, — протянул дед и стащил ушанку со вспотевшего лба. А потом хрипло рассмеялся.

Всего лишь курица. Черная. А он-то уж помирать собрался.

У страха глаза велики.