Книга Любовь в Лопухах, страница 89 – Ника Оболенская

Люблю нашего еще не родившегося человечка.

А самое главное, больше не хочу, чтобы она вот так ждала и плакала.

Из-за меня.

Блять.

Это первое, что приходит в голову, когда понимаю масштаб пиздеца. Не пафосное озарение, не поэтичное прозрение — просто тупое и емкое «блять».

Потому что вот оно — я лежу на койке в больничной палате, нога от паха до самых пальцев в гипсе, ключица сломана, а в голове крутится только одно: «Люба ждет. Люба беременна. Люба двое суток не спала из-за меня».

И самое пиздецовое, знаете что?

Мне страшно.

Не от того, что чуть не сдох. А от того, что мог ее потерять. Мою Любовь.

Вот ирония, да?

Всю жизнь считал, что свобода — это главное. Что не привязан ни к кому, что могу в любой момент сорваться на вахту, в забой, на край света. Что мне не нужны никакие отношения. Они же как цепи, дергают, ограничивают, и нихрена не радуют, даже если из чистого золота.

А теперь лежу и понимаю: самые крепкие цепи — это не драгоценные металл.

Это ее руки, которые так цепко держали меня в аэропорту. Это ее голос в трубке, дрожащий от слез. Это ребенок, которого я еще даже не видел, но уже боюсь потерять.

Казалось, мой кошмар — вот так проснуться однажды и понять, что ты прикован к месту, к человеку, к жизни. А теперь...

Теперь пиздец как страшно, что я однажды проснусь — а ее нет. Любы моей нет.

Свобода? Да хуй с ней, с этой свободой.

Я хочу, чтобы она встречала меня после работы. Чтобы ругала за разбросанные носки. Чтобы будила ночью, потому что «Дём, кажется, он пинается!»

Хочу быть там, где она.

И это — не цепи. Нет. Это мой выбор.

В момент моего просветления в палату возвращается Михалыч.

— Спасибо, — возвращаю телефон.

— Любовь, значит? — потирает задумчиво заросший седой бородой подбородок, а потом его взгляд тяжелеет. — Послушай меня, Демьян. Я тридцать лет на месторождениях. Видел, как пацаны на вахту уезжали, а обратно — в цинке. Видел, как семьи из-за этого разъебывались. Слыхал, чо говорят?.. «Нарушение техники безопасности на производстве…» Да нихуя подобного! Я в профсоюз уже жалобу накатал. Они там, у себя в Москве, на графики свои посмотрели, хуй из руки в руку переложили и решили, что надо мощностей нарастить, а про людей не подумали. А теперь «техника безопасности нарушена». Экономят на нормальном оборудовании и пиздят, как дышат, суки! Срать им на нас с высокой колокольни, ядрена кочерыга!.. Компенсации сейчас семьям в зубы сунут и дальше будут качать. Так что запомни, сынок: самое важное — это не нефть. Не скважины. Не зарплата. А те, кто дома ждет!

Я молчу. В горле ком.

— Башка у тебя варит. Найдешь еще себя в другой профессии. Давай, герой, не разлеживайся тут, в больничке. Поправляйся, ядрена кочерыга! И возвращайся домой, твоя вахта закончилась.

Два месяца спустя

Я стою перед зеркалом, разглядывая свое отражение в воздушном платье с высокой талией.

Повернувшись боком, глажу пока еще совсем маленький животик. На лицо лезет улыбка, когда я вспоминаю, как пищала от радости, узнав, что у нас будет девочка.

Вообще-то, я хотела устроить роскошное гендерпати с шариками, тортом и всем, что там для него положено. Но в дело вмешался случай и мое любопытство.

Демьян, перепутав, вскрыл конверт, увидел ту самую бумажку с полом… и расплылся в широкой улыбке.