Книга Порочные бандиты для булочки, страница 46 – Бетти Алая

Решение приходит не как озарение, а как единственно возможный шаг. Сердце колотится не от страха, а от предвкушения чего-то нового, не прописанного ни в каких контрактах.

Я не переодеваюсь и не крашусь. Не пытаюсь спрятать следы пережитого сегодня.

Выхожу из комнаты такой, какая есть. В помятом темно-синем платье, с невидимыми, но жгучими следами пальцев на коже. С тихим тлеющим огнем внизу живота и ясностью в голове.

Коридор пуст. Дверь в кабинет Германа закрыта. Замираю перед ней, слушая тишину и свое сердцебиение. А потом просто толкаю ее и замираю на пороге.

Мужчина сидит в кресле у окна, освещаемый только призрачным светом спящего города. Мощный, неподвижный. В руке бокал с виски. Герман не поворачивается.

— Мне не спится, — говорю тихо, не спрашивая разрешения войти.

Делаю несколько шагов по мягкому ковру. Останавливаюсь в шаге от его кресла.

Герман медленно поворачивает голову. Его красивое лицо не выражает ничего, но… глаза ловят отблески уличных фонарей и светятся тусклым холодным пламенем затравленного зверя.

В них я читаю всё: ярость, поражение, вопрос и тщательно скрываемый голод, который не имеет ничего общего с простой похотью.

— Твои правила изжили себя. Макар… он их уничтожил. Осталось только это…

Медленно протягиваю руку, давая своему бандиту вечность, чтобы отпрянуть, схватить за запястье, приказать уйти. Пальцами касаюсь его виска. Кожа горячая, под ней напряженно пульсирует жилка.

— Ты так много говорил сегодня… чтобы я почувствовала, — шепчу дрожащим голосом. — А теперь… почувствуй сам.

Зарываюсь в его густые, идеально уложенные волосы, слегка треплю. Это не ласка любовницы. Это прикосновение того, кто видел его сегодняшнюю немую ярость, его поражение, его бегство. Я пришла не злорадствовать.

Просто в тишине своей комнаты поняла одну простую и ужасную вещь: разбудив меня, они оба стали мне нужны. Но по-разному. Макар — как огонь, в котором можно сгореть, чтобы очиститься. Герман — как лед, который нужно растопить, чтобы утолить жажду.

Это теперь моя самая опасная и желанная игра, правила которой пишу только я.

Герман замирает. Вся его мощная фигура напрягается, каждая мышца наливается сталью. Он может оттолкнуть. Может приказать уйти. Может, наконец, сорваться и взять меня сам, яростно, доказывая свою власть раз и навсегда.

Но я смотрю на этого сложного мужчину в темноте, и в моем взгляде нет ни страха, ни вызова. Есть лишь предложение. Тихий, немой и невероятно дерзкий вопрос.

Я предлагаю ему сдаться. Не мне. Той нежности, что он сам когда-то позволил себе на мгновение. И от которой так испуганно бежит до сих пор…

Нина

Мои пальцы замирают в его шелковистых волосах. Я жду. Герман не отталкивает. Его голова под тяжестью моей ладони чуть наклоняется, щека почти касается кожи.

Тишина становится оглушительной. Потом я чувствую, как мощное мужское тело обмякает. Герман не двигается, но я чувствую капитуляцию в этом расслаблении.

Он медленно отстраняется. Это движение лишено привычной грации. Герман проводит рукой по лицу, и когда убирает ладонь, его глаза закрыты.

— Я устал, Нина.

Голос необычайно глухой и тихий. В нём нет ни бархатной угрозы, ни холодной насмешки. Только пустота и изнеможение. Мой милый…

Герман открывает глаза и смотрит не на меня, а куда-то внутрь себя. Говорит, отдавая приказ самому себе: