Онлайн книга «Не могу (не) любить»
|
Василий Васильевич внимательно посмотрел на него, кивнул без лишних слов: — Понял. Сделаю. Идите. Только не наделайте глупостей на эмоциях, ладно? — Постараюсь, — коротко бросил Орлов и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. Он быстрым шагом прошёл через зал, чувствуя, как каждый взгляд, кажется, прожигает спину. В груди всё ещё клокотала буря — смесь раздражения, досады и черной злости на самого себя. В дверях он на мгновение замер, бросил последний взгляд в сторону стола, где Саша о чём-то оживлённо говорила с финской коллегой, и резко толкнул дверь. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвляя. Сергей остановился на крыльце, сделал несколько глубоких вдохов, поднял голову к тёмному небу, усыпанному редкими звёздами. Гнев постепенно отступал, уступая место разочарованию — глубокому, горькому, почти физическому. Оно оседало в груди тяжёлым камнем, давило на плечи, заставляло идти медленнее. Разочарование в самом себе, в своём знании жизни, в своём представлении о людях, в своей уверенности в том, что он достоин такой женщины, как Александра Максимовна Сергеева. Орлов остановился у невысокой ограды набережной, опёрся на неё локтями и уставился на тёмную воду, в которой дрожали отражения уличных фонарей. Город шумел где-то позади, а здесь, у воды, было почти тихо — только изредка проезжали машины. «Я же считал себя опытным, — думал он, стискивая пальцы на холодных прутьях ограды. — Считал, что понимаю людей, что вижу их насквозь. Что знаю, как устроены отношения, как строятся связи… А сегодня я узнал, что я просто капризный мальчишка: вспылил, напридумывал себе невесть что, испортил все из-за собственных домыслов». Он вспомнил её взгляд — спокойный, добрый, без тени кокетства или игры. Вспомнил, как она рассказывала про маленького Мишу, и как её лицо светилось от одной мысли о нём. И как он, Орлов, вместо того чтобы прислушаться, сразу же вообразил худшее. «Она не играла со мной. Не пыталась задеть. Не провоцировала. Она просто была собой — открытой, искренней, настоящей. А я… Я увидел то, чего не было. Придумал проблему там, где её не существовало». Разочарование смешивалось с горечью, но в глубине души зарождалось что-то ещё — новое понимание. Он вдруг отчётливо осознал, что его ревность была не столько про Туполева, сколько про него самого. Про страх оказаться недостаточно хорошим, недостаточно интересным, недостаточно настоящим рядом с такой женщиной. * * * Придя домой, Орлов не стал включать свет. Он уселся в глубокое кресло у окна и, как обычно, стал созерцать вечерний зимний город. За стеклом мерцали огни улиц, снежинки кружились в свете фонарей, а где-то вдали переливались неоновые вывески. Но сегодня красота зимнего вечера не трогала его душу — внутри всё сжималось от горечи. Он встал, подошёл к бару, достал новую бутылку виски и вернулся к окну. Налил янтарную жидкость в стакан, сделал первый глоток — резкий, обжигающий. Затем ещё один, медленнее, задумчиво. Постепенно на поверхность всплывали мысли, которые он так старательно гнал от себя весь день: «Как я мог так поступить? Ревновал к Мишеньке… К шестилетнему мальчику! Устроил целое расследование, выяснял, смотрел записи с камер, подозревал не знаю в чём…» Каждый глоток виски будто подливал масла в огонь самобичевания. Орлов ругал себя — жёстко, беспощадно, с какой-то почти физической болью: |