Книга Развод. Осколки идеальной жизни, страница 88 – Лея Вестова

— Я боюсь, что он не остановится, — призналась я, сворачиваясь калачиком в кресле, обхватывая колени руками в бессознательном защитном жесте. — Сегодня это давление через знакомых и запугивание цветами, а завтра… Что он сделает завтра? Где граница, которую он не перейдет? Есть ли она вообще?

— Завтра мы будем на шаг впереди, — твердо ответил Владимир. — У нас есть друзья, Алиса. Настоящие друзья, которые не поверят его лжи. У нас есть доказательства его манипуляций. У нас есть решение суда. У нас есть правда, в конце концов. И мы выстоим.

В его голосе было столько уверенности, столько непоколебимой веры, что я почти поверила ему. Почти. В глубине души ледяной змеей свернулся страх — не за себя, а за Сашу, за Владимира, за всех, кто рискнул встать рядом со мной в этой битве против человека, который не знал границ и не признавал поражений.

Утром, когда я отвела Сашу в сад, стараясь не встречаться взглядами с воспитательницами, на меня обрушился очередной удар. Звонок с неизвестного номера раздался, когда я уже садилась в машину. Сердце екнуло — не Олег ли? Но голос в трубке принадлежал женщине — официальный, с нотками холодного любопытства:

— Алиса Дмитриевна? — интонация была профессионально вежливой, но с тем особым оттенком предвкушения, который бывает у охотника, загнавшего добычу в угол. — Вас беспокоит Елена Самойлова, журналист «Деловой жизни». Мы готовим материал о семейных конфликтах в бизнес-среде, и нам стало известно о вашей ситуации с супругом…

Олег. Снова Олег. Теперь он решил использовать прессу, вынести наш конфликт на публичное обсуждение, превратить мою личную драму в развлечение для читателей. Гнев накатил горячей волной, застилая глаза.

Я прервала ее на полуслове, а мой голос звенел от едва сдерживаемой ярости:

— Без комментариев. И я запрещаю использовать мое имя или имя моего сына в любых публикациях. Если вы это сделаете, я подам в суд.

— Но господин Соколов уже дал нам интервью, — в её голосе появились нотки притворного сочувствия, от которого меня буквально затошнило. — Он рассказал свою версию событий. Разве вам не хочется представить свою? В интересах сбалансированного освещения…

Потребность знать, что именно наговорил Олег, боролась с желанием немедленно прекратить этот разговор. И любопытство победило:

— Что именно он рассказал?

— Ну, — в голосе журналистки появились нотки азарта, самодовольства оттого, что ей удалось зацепить меня, втянуть в разговор, — о том, как вы оставили его, забрав общего ребенка, не объяснив причин. Как связались с его бизнес-конкурентом, возможно, с целью получения конфиденциальной информации. О вашем… нестабильном эмоциональном состоянии в последнее время, о том, что вы могли находиться под влиянием психотропных препаратов…

— Это клевета, — процедила сквозь зубы, сжав телефон так, что, казалось, ещё немного, и пластик треснет. — И если вы опубликуете эту ложь, я подам на вас в суд. На вас лично и на ваше издание. У меня есть адвокат, который только этого и ждет.

— Мы просто передаем мнение уважаемого бизнесмена, — возразила журналистка, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Как представители прессы, мы обязаны освещать разные точки зрения. Если у вас есть своя версия…

— Свяжитесь с моим адвокатом, — отрезала я, не желая больше продолжать этот разговор. — Все комментарии только через неё.