Книга Подонки. «Молись и проси», страница 45 – Кейт Блейз

— Слушай, а не влюбился ли ты случайно в ту девушку? В Сэйдж, вроде, подругу Кэтрин. Нууу. Та, которая была на благотворительном вечере?

Я резко разворачиваюсь в кресле, смотрю на него в упор.

— Заткнись.

Хантер раскрывает рот от удивления, потом начинает смеяться, думая, что взял меня за яйца.

— Боже, я и не думал, что такое когда-то случится. Неужели наш мальчик влюбился?

Я встаю, подхожу к нему вплотную, смотрю сверху вниз в его глаза. Хантер перестаёт смеяться, становясь более серьёзным.

— Я никогда не лез в твои дела, Хантер. Ты не лезь в мои.

Он поднимает руки в жесте сдачи, улыбаясь мне виновато.

— Бро, да я только рад. И если что — полностью одобряю и поддерживаю твой выбор.

Он хихикает, похлопывает меня по плечу и выходит из комнаты, бросив на пороге:

— Если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти.

Дверь закрывается. Я сижу в тишине, чувствую, как снизу доносятся глухие удары басов. Потом разворачиваюсь к мониторам и открываю камеры у её дома. Сэйдж стоит на крыльце, ждёт мать. Она оглядывается по сторонам, и я понимаю, что она ищет камеры, ищет меня. Находит одну, направленную на неё, и смотрит прямо в объектив, несколько секунд не отводя взгляд, потом отворачивается. Я мысленно улыбаюсь этому. Она чувствует, что я рядом, и ей это нравится.

Когда они зашли в дом с матерью, я перевожу взгляд на свой рабочий стол. На нём лежит папка. Я собирал информацию о родственниках матери три года. Бабушка, дедушка, их дом, их привычки. Но я так и не решился открыть её — потому что если открою, могу захотеть встретиться или привязаться. Да и что я им скажу при встрече? Что их дочь муж считал шлюхой, которую убил муж на глазах их внука? Или что я их внук, который вырос в доме, где вместо ковров кровь?

Я беру папку в руки, пальцы скользят по шершавому картону. Сегодня впервые думаю о нормальной семье. С женой, которая смотрит теплом на меня. С детьми, которые не боятся своего отца. Раньше такие мысли казались смешными. Как монстр может мечтать о семье? Но Сэйдж… с ней всё иначе. Можем ли мы быть вместе, как нормальные люди? Думаю, что нет. Но достойны ли мы любви? Достоин ли её любви я?

Пальцы замирают на обложке. Я чувствую, как бьётся моё сердце в груди. Делаю вдох. И наконец, спустя столько лет, решаю открыть папку. Первая страница — фотография бабушки. Она сидит в кресле, держит на коленях кошку, улыбается. Я замечаю сходство её лица с моей матерью, и внутри что-то ёкает.

Спустя время я закрываю папку и кладу её на стол. Информация о бабушке и дедушке отпечаталась в голове и не давала мне покоя. Они живут совсем близко, в соседнем штате, дорога туда займёт примерно один день.

Я был их единственным внуком. До того, как отец убил мать, мы часто виделись. Бабушка всегда совала мне сладости, гладила по голове и называла «мой маленький самурай». Её руки пахли мукой и корицей, а в доме всегда пахло выпечкой и травами — этот запах я запомнил на всю жизнь.

А дедушка играл со мной в шахматы и учил правильно держать нож и вилку, показывая на своём примере, из-за чего отец всегда злился и наказывал меня. Дед не лез с объятиями, но его молчаливая забота запомнилась мне даже сильнее, чем бабушкины сладости.

После похорон отец запретил им приближаться, пригрозив убить, если попробуют появиться в нашей с ним жизни. Они испугались и отступили. Пока я был ребёнком, он внушал мне то, что они плохие, как мать, и чтобы я это усвоил, подкреплял свои слова силой. И я усвоил, что если вдруг спрашиваю о них, то за моим вопросом последует боль. Порой мне казалось, что он меня воспринимает так же, как своих дрессированных псов, которых тоже учил выполнять команды, только в их случае был электрошокер, а в моём — деревянная катана.