Книга Подонки. «Молись и проси», страница 61 – Кейт Блейз

Я смотрю на свои пальцы — на них кровь. Земля уходит из-под ног, и я успеваю подумать: как глупо умирать без кофе.

Второй выстрел бьёт в стену позади, крошка сыплется на нас. Нокс открывает дверь, запихивает меня на сиденье и захлопывает. Сам садится через секунду, двигатель ревёт.

— Пригнись.

— Нокс…

— Пригнись, блядь.

Я сгибаюсь, прижимая ладонь к щеке. Боль накрывает так, будто кто-то провёл раскалённой проволокой от скулы к губе.

Машина срывается с места, шины визжат на мокром асфальте. Я бьюсь плечом о дверь и матерюсь бессвязно.

— Он попал? — голос Нокса ледяной, но в нём слышится то, что он пытается скрыть.

— Я не знаю!

— Убери руку.

— Иди нахер.

— Сэйдж.

Я убираю ладонь. Кровь сразу ползёт ниже. Нокс бросает быстрый взгляд на моё лицо, потом на дорогу. Его челюсть каменеет.

— Скользящая, глубокая.

— Ты врач?

— Нет. Но я видел много ран. Прижми сильнее.

Он перестраивается так резко, что машина проскальзывает между грузовиком и седаном. Водитель сигналит, Нокс не моргает. Я смотрю на его профиль — руки на руле, спокойное лицо, этот жуткий контроль — и понимаю, что он проверяет, не плыву ли я.

— Ты водишь как человек, которому запретили американские горки в детстве, — говорю я, чтобы отвлечься.

— Ещё.

— Твоя машина пахнет дорогим кожаным гробом.

— Ещё.

— Если у меня останется шрам, ты купишь мне крем. Очень дорогой. Чтобы от цены у тебя заболело эго.

— Куплю.

— И будешь виноват.

— Я уже.

Эта короткая фраза выбивает из меня воздух. Я замолкаю, смотрю на него, не зная, что сказать.

— Я сказала это не для того, чтобы ты включал трагичного мужчину, — выдавливаю я.

— Молчи и дави на рану.

— Ты сам сказал говорить.

— Уже жалею.

Вот теперь лучше. Если он огрызается, значит, я всё ещё здесь. И он тоже.

Боль пульсирует под тканью. Я смотрю в боковое зеркало — только дорога, машины, серое утро. Где-то там человек нажал на спуск и почти попал мне в лицо. Почти. От этого слова мутит.

Больница возникает слишком быстро. Нокс тормозит у входа резко, охранник вскакивает. Нокс выскакивает, открывает мою дверь и вытаскивает меня наружу. Не грубо, но крепко, и я чувствую, как дрожат его пальцы на моём локте — хотя лицо остаётся спокойным.

— Я могу идти, — говорю я.

— Иди, — отвечает он и ведёт меня через стеклянные двери, не отпуская.

В приёмном отделении пахнет антисептиком и кофе. Медсестра поднимает глаза, видит кровь и Нокса — и её рука замирает над клавиатурой.

— Огнестрельное? — спрашивает врач, появляясь через минуту.

— Нет, — говорит Нокс, глядя ему прямо в глаза. — Когда выезжали с парковки, из-под колёс грузовика вылетел камень. Он разбил боковое зеркало, и осколок порезал ей щёку.

Врач переводит взгляд на меня, на повязку, на Нокса. Он явно не верит — я вижу это по тому, как дёргается его бровь, как он сжимает губы. Но он не спорит. Молча кивает и жестом приглашает следовать за собой в процедурную.

Меня сажают под лампу, обрабатывают щёку. Я шиплю и хватаюсь за край кушетки.

— Тише, — говорит Нокс, стоя рядом.

— Ещё раз скажешь, и я укушу врача назло тебе.

Врач прочищает горло.

— Три шва. Шрам будет минимальный, если ухаживать.

— Слышал? — поворачиваюсь я к Ноксу и вытягиваю губы в кривую улыбку. — Крем.

— Слышал.

Игла входит в кожу. Я закрываю глаза. На третьем стежке меня начинает трясти уже не от боли — организм догоняет, что пару минут назад мне могли снести половину лица. Нокс кладёт руку на мою коленку и просто держит, не гладя и не успокаивая. Тяжёлая, горячая ладонь — и это помогает.