Книга Подонки. «Молись и проси», страница 63 – Кейт Блейз

— Ты всегда так встречаешь гостей или только тех, в кого стреляли?

— Не было гостей до тебя.

Я не знаю, что ответить. Эта фраза повисает между нами, тяжёлая и слишком откровенная для Нокса. Он отворачивается и идёт на кухню, жестом показывая, чтобы я шла за ним.

На стене в коридоре я замечаю фотографии. Сначала просто прохожу мимо, потом останавливаюсь. Чёрные рамки, чёрно-белые снимки. Мужчина с катаной — его отец, я узнаю по жёсткой линии челюсти. Женщина с тёмными волосами — его мать, та самая с фотографий у бабушки. И мальчик. Маленький, с тёмными глазами и пустым лицом.

Я смотрю на это фото и не могу отвести взгляд. Мальчику лет семь или восемь. Он стоит у стены, руки по швам, взгляд прямо в камеру. Ни улыбки, ни страха, ни вызова — просто ровная, спокойная пустота. Я уже видела эти глаза. Не на фотографии — вживую. Много лет назад.

— Нокс, — зову я, не оборачиваясь.

Он подходит, встаёт рядом. Я чувствую его тепло за спиной.

— Что?

— Сколько тебе здесь?

— Восемь. Или семь. Я не помню.

— А где это сделано?

— Дома. Отец любил снимать после наказаний. Говорил, что так видно прогресс.

Меня передёргивает, но я продолжаю смотреть на мальчика. В моей голове всплывает картинка: заброшенный стадион, яркое солнце, мокрая трава, двое парней на земле, и мальчишка со стеклом в руке, занесённым над лицом. Патлатый, злой, пустой. Тот самый, который посмотрел на меня сквозь длинные волосы и сказал: «Пошла вон». А потом я ляпнула ту самую идиотскую фразу про любовь, чтобы отвлечь его от убийства.

— Это ты, — говорю я.

Он не отвечает. Я поворачиваюсь к нему и вижу, как его лицо каменеет.

— Тот мальчик на стадионе. Который чуть не зарезал того парня стеклом. Это был ты.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я была там. — Мой голос звучит хрипло, я сама не узнаю его. — Я спряталась за стеной, смотрела, как ты их избиваешь. А потом выбежала и сказала… боже, Нокс, я сказала, что люблю тебя. Мне было семь, и это была самая глупая идея в моей жизни, но она сработала. Ты остановился.

Он молчит. Смотрит на меня, потом на фотографию, потом снова на меня.

— Я не помню твоего лица.

— Ещё бы. Ты меня даже не разглядел, просто схватил за руку и повёл к калитке. Сказал, что я лишила тебя удовольствия убить того выродка, но не тронешь меня, потому что я забавная.

Нокс переводит дыхание. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются.

— Тот стадион был рядом с моей школой. Я часто убегал туда, потому что дома было хуже.

— Что было после? — спрашиваю я.

— Через несколько месяцев отец отправил меня в интернат. Сказал, что я слишком мягкий. Что нужно жёсткое воспитание.

— Мягкий?

— По его меркам. Я не смог убить того парня. Ты меня остановила. Он узнал об этом от кого-то из свидетелей и пришёл в ярость.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается злость. Не на Нокса — на его отца. На то, что этого мальчика, который ещё мог быть другим, отправили туда, где из него вытравили всё человеческое и оставили только оружие.

— В интернате я научился не останавливаться, — говорит он. — С тех пор никто меня не останавливал. До тебя.

— Мне семь лет было, я не знала, что делаю.

— Значит, у тебя природный талант.

Я усмехаюсь, хотя внутри всё сжимается.

— Значит, мой вкус на мужчин был сломан ещё в семь лет.