Книга Подонки. «Молись и проси», страница 64 – Кейт Блейз

— Уже тогда ты выбрала психопата.

— Я не выбирала. Я просто сказала первую попавшуюся чушь, чтобы ты не убил человека.

— И это сработало.

— И это сработало, — повторяю я. — А теперь я стою в твоём доме с тремя швами на щеке и понимаю, что моя жизнь — это чёрная комедия без возможности выключить звук.

Нокс смотрит на меня. В его глазах нет жалости, но есть что-то другое — тёплое, опасное, то, чего я боюсь больше, чем его угроз.

— Ты сказала это тогда. Семь лет. Дурацкое «я люблю тебя».

— Я была ребёнком.

— А сейчас?

Вопрос повисает в воздухе. Я не отвечаю, потому что сама не знаю ответа. Или знаю, но не готова произнести это вслух.

Нокс поднимает руку и касается края моей повязки. Легко, почти невесомо. Его пальцы замирают на пластыре, но он не убирает руку. Я чувствую тепло его кожи, и моё дыхание становится глубже. Потом он убирает ладонь, резко, будто обжёгся.

— Заживёт, — говорит он.

— Ты это про шрам или про остальное?

— Про всё.

Я смотрю на него и понимаю, что наша связь началась раньше, чем я думала. Не в душевой, не в саду, не в библиотеке — а на том старом стадионе, когда маленькая девчонка в порванных колготках посмотрела на перепачканного мальчика и сказала первую глупость, которая пришла в голову. И он её послушал.

От этого становится только страшнее. Потому что если он слушал меня тогда, значит, он вообще способен слушать. И если я могу на него влиять, то что я должна с этим делать? Остановить его? Спасти? Или просто стоять рядом и смотреть, как он сгорает?

— Нокс, — говорю я.

— Что?

— Та девчонка с дырявыми колготками была дурой.

— Ты и сейчас дура.

— Но ты всё ещё меня слушаешь.

Он медленно моргает, и его горло дёргается — я вижу, как двигается кадык, как он сглатывает. Он не отвечает. Просто стоит рядом, и в бетонной тишине его дома я hear, как бьётся моё собственное сердце — слишком громко и слишком честно.

Нокс

Нокс одинадцать лет назад

Очередная богадельня с дурацкой формой и учителями, которые думают, что могут на меня орать. За утреннюю драку меня обещали выгнать, будто это меня волнует. Я сам отсюда свалю, когда захочу. Отец уже сбился со счёта, сколько школ я сменил, но сам же учил: бей первым, терпи боль, не проси помощи и не показывай слабость. Я не показываю. У меня внутри только злость и пустота, и ещё костяшки болят после вчерашнего — грязные, с запёкшейся кровью, я даже не мыл их специально.

Хади — местный шнырь, который знает все проходы. Он тащится за мной по коридору и что-то говорит про заброшенное крыло. Там можно покурить, если есть чё, и никто не запалит. Я почти не слушаю, просто иду за ним, потому что мне всё равно где торчать до отбоя.

— Там даже старые маты есть, — говорит Хади. — Предки какие-то тренажёры оставили. Стрёмно, но никто туда не суётся.

— Угу.

— Ты чё такой злой? Только приехал, а уже на всех бесишься.

— Отъебись.

Хади замолкает. Умный. Тут многих приходится учить, что ко мне лучше не лезть. Отец научил хорошо: удары, захваты, как ломать руку, чтобы хрустнуло. Я отрабатываю на тех, кто пытается подкатить.

Мы заходим в старое крыло. Здесь воняет пылью и сыростью, коридоры длинные, лампы не горят, только свет из ободранных окон. В конце слышен шум — не разговор, не крики, а звуки возни и глухих ударов. Я останавливаюсь, Хади тоже.