Книга Подонки. «Молись и проси», страница 73 – Кейт Блейз

Я хватаюсь за раковину и дышу: раз, два, три. Меня не убили — просто повезло. Или Нокс успел дёрнуть меня на себя. В моём случае слово «повезло» теперь имеет лицо опасного психа и привычку проверять камеры.

— Сэйдж, — слышится за дверью.

Я вздрагиваю и злюсь за это.

— Жива.

— Подойди к двери.

Я открываю дверь на ладонь и высовываю голову.

— Вот, довольны, мистер паранойя?

Нокс стоит у кровати, руки в карманах, плечи напряжены.

— Обработай шов и не мочи сильно.

— Доктор уже сказал.

— Повтори.

— Обработать, не мочить, не трогать грязными руками, не умирать в ванной Нокса Восса, потому что это испортит интерьер.

Его взгляд задерживается на моей щеке.

— Смешно.

— Мне да.

— Мне нет.

Я закрываю дверь, оставив щель, и включаю воду.

Душ выходит странным: я стараюсь не мочить лицо, двигаюсь осторожно, как человек, который вдруг понял, что тело можно повредить за секунду. Вода смывает запах больницы, дороги и чужого выстрела, но не смывает чувство, что где-то за стенами этого дома чужой мужчина с ожогом на шее знает моё лицо.

Когда выхожу, зеркало запотело. Я надеваю его футболку и штаны, подворачиваю пояс. Запах Нокса в ткани бьёт сильнее, чем должен. Кожа реагирует глупо и сразу, хотя голова предлагает лечь в угол и пересмотреть жизненные выборы. Обрабатываю рану, клею новую повязку и возвращаюсь в комнату.

Нокс стоит у стола с ноутбуком, телефоном и экраном камер — уже успел превратить спальню в штаб.

— Ты вообще умеешь отдыхать? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза.

— Нет.

— Самокритично.

— Подойди.

Я останавливаюсь.

— Если сейчас решил проверить повязку, делай молча. У меня лимит заботливых приказов на сегодня исчерпан.

Он берёт меня за подбородок — пальцы ложатся легко, слишком легко для него — и поворачивает моё лицо к лампе. Я смотрю на его горло, потому что в глаза сейчас опасно: там слишком много злости, усталости и контроля, который держится на зубах.

— Ровно, — говорит он.

— Я справилась. Представь себе, женщины иногда умеют клеить пластырь без мужского надзора.

— Не сомневался.

— Сомневался. У тебя это на лице написано.

Он отпускает меня и кивает на стол.

— Ешь.

Там уже стоит новая тарелка — суп, хлеб, вода. Я смотрю на еду и понимаю, что голод есть, хотя желудок до этого делал вид, что умер от стресса.

— Ты заказал суп?

— Тебе легче жевать.

Я беру ложку и сажусь в кресло.

— Это почти мило. Ужас.

— Ешь.

— Всё, момент испорчен.

Он остаётся рядом, смотрит на экран. Я ем медленно — щёка болит при каждом движении, и Нокс замечает каждый раз, когда я морщусь. Это раздражает и странно успокаивает.

Через несколько минут я откладываю ложку.

— Ты сказал, что Накамура был в доме твоего отца.

Нокс не сразу отвечает. На экране камеры показывают пустой коридор.

— Да.

— Он был там, когда умерла твоя мать?

Его пальцы на краю стола сжимаются.

— У двери.

Я молчу — впервые за вечер не знаю, как задать следующий вопрос, чтобы не попасть ножом в живое. Нокс сам продолжает:

— Отец не любил свидетелей. Но любил, когда нужные люди видят урок.

— И ребёнка он тоже оставил смотреть.

— Меня он считал частью урока.

Голос ровный, но в нём нет пустоты — только плотная, сухая боль, которую он научился не показывать. Я вспоминаю маленького мальчика на стадионе, кровь на чужих лицах, его тёмные глаза и девочку, которая сказала «я люблю тебя», потому что ничего умнее в семь лет не придумала.