Книга Подонки. «Молись и проси», страница 76 – Кейт Блейз

— Часто?

— Когда был повод.

— А поводом могло быть всё?

— Да.

Гнев поднимается медленно, густо. Мне хочется сказать что-то резкое, но любое слово будет мелким рядом с этим.

— Ты поэтому не сопротивляешься ему внутри? — спрашиваю я.

Его взгляд сразу поворачивается ко мне. Я понимаю, что попала — может, слишком точно.

— Я сопротивляюсь.

— Сейчас да. А тогда?

Он смотрит на меня не моргая.

— Тогда я выживал.

Мне становится стыдно. Не за вопрос — за то, что почти заставила его защищаться передо мной.

— Прости.

— Не надо.

— Я не жалею.

— Я знаю.

— Я злюсь.

— Ты уже говорила.

— Повторю, чтобы дошло через твой толстый череп.

Он медленно выдыхает. Его рука лежит между нами. Я смотрю на его пальцы, костяшки, кожу, которая знает больше крови, чем мои книги — слов.

Я протягиваю руку и касаюсь его пальцев. Он не двигается.

— Если он придёт, — говорю я, — ты будешь думать головой.

— Я всегда думаю головой.

— Иногда ты думаешь членом, ножом и травмой детства.

Он поворачивается ко мне всем телом. Между нами всё ещё есть расстояние, но воздух становится плотнее.

— Ты слишком много понимаешь.

— Это моя худшая черта.

— Нет.

Его взгляд опускается к моему рту, потом возвращается к глазам. Я чувствую это кожей. В животе тянет, хотя тело устало, лицо болит, а мозг должен держать траур по нормальности.

— Какая худшая? — спрашиваю я.

Нокс медленно поднимает руку и останавливается возле моей щеки, не касаясь повязки.

— Ты остаёшься.

Горло сжимается.

— Сегодня у меня мало вариантов. Ты помнишь про стрелка?

— Я помню всё.

— Вот и не приписывай мне романтический героизм.

— Я не приписываю.

Его пальцы касаются пряди волос у моего виска и убирают её назад — лёгкое движение, почти невинное. От Нокса такое ощущается как взлом нервной системы.

— Ты могла позвонить родителям, Марку, полиции. Могла требовать, чтобы я отвёз тебя куда угодно. Ты споришь, но остаёшься.

— Потому что здесь безопаснее.

— Да.

— И потому что ты выглядишь так, будто если я уйду, ты пойдёшь убивать без тормозов.

Он смотрит на меня внимательно.

— Это тоже правда.

— Отлично. Я стала эмоциональным ремнём безопасности для психопата.

— Плохой ремень. Ты сама опасная.

— Зато красивая.

Он касается уголка моей губы большим пальцем. Я задерживаю дыхание. Его рука тёплая, сильная, и сейчас в ней нет давления — только вопрос, который он не умеет задавать словами. Я должна отодвинуться, лечь нормально, уснуть, перестать превращать угрозу смерти в интимную паузу с мужчиной, у которого пистолет у пояса и семейная история хуже любого хоррора.

Я не отодвигаюсь.

Нокс убирает руку первым.

— Спи.

— Трус.

Он хмыкает.

— Сейчас да.

Слово бьёт сильнее поцелуя. Я смотрю на него и понимаю: он правда боится — не меня, не стрелка, не отца. Он боится сделать то, чему его учили: забрать, когда хочет, закрыть, когда страшно, сломать, когда не умеет держать.

— Иди сюда, — говорю я тише.

— Сэйдж.

— Просто ближе.

Он двигается медленно. Ложится ближе, всё ещё оставляя мне место. Я сама придвигаюсь и кладу голову ему на плечо. Повязка тянет, я морщусь, но устраиваюсь. Его тело сначала каменеет, потом рука ложится мне на спину — неловко, почти так же, как он обнимал бабушку.

Вот же больной ублюдок.

У меня щиплет глаза.

— Не сжимай так, — бормочу я.