Книга Развод. Свекровь - а я говорила!, страница 2 – Полина Измайлова

Я ее не трогаю. Смысл?

Она пищит, как крысеныш, которому наступили на хвост, хватает с пола какие-то тряпки, кеды и просачивается мимо меня к выходу.

Даже глаз не поднимает — исчезает, растворяется в коридоре, оставив после себя запах приторных карамельных духов и ощущение абсурдности происходящего.

Я ее не останавливаю. Не до нее. У меня другая цель.

Чемодан!

Быстро шагаю к шкафу, достаю из верхнего отсека потрепанное, пластиковое чудовище и начинаю складывать вещи.

Кеша дергается, накидывает на себя плед — резким, театральным движением, как будто он не застукан с любовницей, а защищает честь на дуэли.

Красивый, зараза.

Всегда был.

С правильными такими скулами, чуть волнистыми волосами, глазами цвета утреннего кофе и телом, которое выглядит так, будто его лепили с натуры для курса “Пластическая анатомия”.

Этакий Златопуст Локонс.

Бабы на него липли, как мухи на варенье. Да что там, я сама когда-то прилипла.

Дура.

Но сейчас — сейчас он весь какой-то мелкий, нелепый, с этим пледом, сползающим с плеча, и лицом человека, который не ожидал, что придется отвечать за свои поступки.

Уже не бог слова, коим себя мнит, а школьник, который спалился на шпоре.

Смешно.

— Подожди! Ты… ты что, уходишь? — Кеша вытягивается из пледа, как будто собирается преградить мне путь к свободе.

Я поднимаю бровь и не торопясь складываю ЕГО пиджак в чемодан.

— Я? Ухожу? — переспрашиваю. — С чего ты взял?

Он смотрит на меня как голубь, которому объясняют, что теперь он — утка.

— Ну... ты же… собираешь чемодан…?

— Так я твой чемодан собираю, Кеша. Ты просто еще не в курсе, но это ты — съезжаешь.

Говорю, а потом улыбаюсь, играя бровями, и медленно достаю из шкафа его любимый белоснежный льняной костюм. В топку!

И вот тут у него на лице Иннокентия Великолепного появляется выражение настоящей трагедии.

Шекспир и Гамлет в одном флаконе. Только бездарный как задница.

— Лукерья! О чем ты? Почему я должен съезжать?

— Потому что ты изменил мне, Кеша, и я тебя выгоняю.

— О, Луша! Не драматизируй. Это... это творческий кризис. Я… в конце концов, я писатель! Мне нужна Муза!

Он делает шаг ко мне, накидывая на одно плечо плед, как будто это тога великого философа или мыслителя.

А я думаю — какая же я дура! И это ничтожество я любила!

— Пойми! У Достоевского была его Анна, у Толстого — Софья. Великих всегда понимали не сразу. Женщины их поддерживали, терпели. Помогали! Ты могла бы... вдохновлять меня! Окрылять! Одухотворять! Поощрять! А ты…

Я на секунду замираю. Переваривая этот восторженный спич.

Потом поворачиваюсь к нему с чемоданом в одной руке и носками в другой.

— Серьезно, Кеша? Ты сейчас себя с Достоевским сравниваешь? Он, между прочим, гениальный роман написал, точнее восемь. Восемь романов. А не пост про “писателя, потерявшего смысл жизни”. Если ты Достоевский или Толстой, то я — Мата Хари или Мерлин Монро! Так что держи плед покрепче и не морочь мне голову. Тебе нужен кто-то, кто будет восхищенно открывать рот, а не предъявлять счета за ипотеку? Прекрасно! — Сдуваю локон с лица и тычу в мужа носком. — Пять лет, Кеша! Пять лет я платила ипотеку, гасила проценты, продала мамину дачу, чтобы закрыть основной долг. Пахала на основной работе, бралась за любую халтуру, пока ты мне втирал про “творческий кризис”! Но мое терпение закончилось. Поэтому я собираю твои шмотки, и ты проваливаешь к своей музе. Или к маме — тут уж сам выбирай.