Книга Развод. Война без правил, страница 45 – Елена Валерьева

— Я устала, — выдохнула я наконец. — Я так устала, Максим.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. Я всё время должна быть сильной. Для детей, для суда, для работы, для себя. Я не имею права развалиться, потому что тогда всё посыпется. А я уже не могу. Не могу…

— Тихо, — сказал он. — Можно. Здесь можно.

Вот и всё. После этой фразы обратно дороги уже не было. Я подняла на него заплаканное лицо. Он посмотрел так, что у меня снова всё дрогнуло внутри. Не жалел, не спасал, не «брал ответственность». Видел меня. Настоящую. Сломанную. Уставшую. Живую.

— Поцелуй меня, — сказала я хрипло. Не «пожалуйста», не «если можно», не «я, наверное, не должна». Просто — поцелуй. И он поцеловал.

На этот раз не было «почти». Не было остановок. Не было офиса, дверей, людей, судов, бывших мужей, статей и правильных решений. Был он. Была я. И слишком долгий путь к этой секунде. Я целовала его как женщину, которая слишком долго выживала и наконец дорвалась до права хотеть. Он отвечал как мужчина, который слишком долго себя держал и больше не собирался.

Когда он снял с меня пальто, когда его ладони скользнули по моей спине, когда я сама расстегнула ему рубашку и впервые коснулась открытой кожи — всё внутри меня уже не спорило. Не боялось. Не анализировало. Только жило. Мы добрались до спальни, почти не разрывая поцелуя. Я смеялась сквозь слёзы, когда запуталась в собственном платье. Он тихо выругался, когда молния зацепилась. И это было так живо, так неидеально, так далеко от всего глянца, которым когда-то была набита моя старая жизнь, что у меня защемило сердце.

— Ты уверена? — спросил он уже у самой кровати.

Впервые — на «ты». Я замерла на секунду. Потом кивнула.

— Да.

— Не из боли?

— Нет.

— Не чтобы спрятаться?

— Нет.

— Тогда почему?

Я посмотрела ему в глаза.

— Потому что я хочу тебя, Максим. Не как спасение. Не как защиту. А как мужчину.

Вот тогда он поцеловал меня так, что все оставшиеся слова стали уже не нужны. Эта ночь не была нежной в киношном смысле. Но она была бережной. И честной. И взрослой. Он не торопил, не ломал, не брал. Был рядом, слышал, смотрел, спрашивал, ждал. И именно это сводило с ума сильнее всего.

Когда позже я лежала у него на груди, голая, вымотанная, слишком живая и страшно тихая внутри, Максим перебирал мои волосы и молчал.

— О чём думаешь? — спросила я.

— О том, что обратно уже нельзя, — ответил он.

Я закрыла глаза.

— Знаю.

— Жалеешь?

Я подняла голову. Посмотрела на него. На его лицо в полумраке. На ту редкую уязвимость, которая появлялась в нём только наедине.

— Нет, — сказала честно. — Но боюсь.

— Чего?

Я долго молчала.

— Что теперь потеряю больше, если всё рухнет.

Он ничего не ответил сразу. Только крепче обнял меня. А потом тихо сказал:

— Тогда будем строить так, чтобы не рухнуло.

И я почти поверила. Почти.

Ночь рядом с Максимом была страшной. Но утро оказалось страшнее. Потому что ночью можно позволить себе думать телом, желанием, одиночеством, слабостью. А утром включается разум.

Я проснулась первой. Серый свет пробивался сквозь шторы, город за окном только начинал дышать, а я лежала в постели мужчины, который был моим начальником, моей опасностью, моей слабостью и, кажется, уже чем-то куда большим. Максим спал на спине, одной рукой всё ещё удерживая меня у себя под боком. Лицо расслабленное, незнакомо мягкое, без привычного холода. Удивительно, как сон делает даже очень сильных мужчин уязвимыми — почти мальчишками, если не знать, как именно они потом смотрят на целые корпорации и бывших мужей женщин, с которыми спят.