Книга Развод. Война без правил, страница 47 – Елена Валерьева

Я закрыла глаза на секунду. Потом вышла. И вот это утро стало точкой, после которой всё должно было либо выстроиться, либо рухнуть окончательно.

Дистанцию я начала строить в тот же день. Как взрослая, как идиотка, как женщина, которая однажды уже позволила мужчине стать своим воздухом и потом задыхалась годами. Я отвечала Максиму только по делу — коротко, сухо, без лишних интонаций. На совещаниях смотрела в бумаги, а не на него. Если можно было передать через Орлову — передавала через Орлову. Если можно было не входить в кабинет — не входила. Ни одного сообщения после работы, ни одного нерабочего взгляда, ни одной ситуации «остаться на минуту». Внешне это выглядело почти идеально: профессионально, выверенно, разумно. Внутри — как ампутация без наркоза.

Он, конечно, всё понял сразу. Не в первый день даже — в первый час. Но не остановил, не прижал к стене вопросами, не устроил мужскую сцену на тему «что это значит», не начал наказывать холодом. Просто принял правила, которые я трусливо ввела односторонне. И это было хуже всего. Потому что если бы он хотя бы злился, мне было бы легче — можно было бы сделать из него виноватого, опасного, неправильного, сказать себе: «видишь, ты всё верно решила». Но нет. Максим вёл себя именно так, как и обещал: не врал, не давил, не решал за меня. И от этого моя дистанция становилась не защитой, а жестокостью.

Особенно в тех редких моментах, когда я случайно ловила его взгляд. Там не было упрёка — только сдержанность и какая-то взрослая тишина, от которой внутри хотелось выть.

Орлова на третий день принесла мне документы и, не глядя, сказала:

— Ещё немного, и я лично вас обоих посажу в одну переговорную без права выйти, пока не перестанете вести себя как умные люди с эмоциональными отклонениями.

— Мы прекрасно работаем, — ответила я сухо.

— Именно это и настораживает.

— Валентина…

Она поставила папку на стол и посмотрела прямо:

— Мирская, я вас не воспитываю. Но со стороны это выглядит так, будто вы обе отрезаете себе ногу, чтобы не хромать слишком заметно.

— Спасибо за деликатность.

— Пожалуйста. Я стараюсь.

Она ушла, оставив после себя слишком точную метафору. Потому что да. Я действительно отрезала. Только не ногу — живую часть себя.

На четвёртый день моей великой стратегии «я сильная и не повторю ошибок» удар пришёл через Леру. Позвонила классная руководительница — новая, очень осторожная женщина с интонацией человека, который не хочет влезать в семейную мину, но уже наступил.

— Алина Сергеевна, добрый день. У нас тут… ситуация.

— Какая?

— Лера подралась.

Я закрыла глаза.

— С кем?

— С девочкой из параллели. Та что-то сказала про… вас. И, насколько я поняла, про вашу работу.

Господи. Ну конечно. Слухи уже дошли и туда.

— Она сильно пострадала?

— У обеих, скорее, задето самолюбие. Но Лера очень напряжена. Вам лучше приехать.

Я сорвалась сразу. По дороге не думала ни о работе, ни о Гранте, ни о собственной гордости. Только о дочери.

В кабинете психолога школы сидела моя Лера — спина прямая, лицо бледное, кулаки сжаты. Напротив — девочка с надутыми губами и её мать, та самая типичная ухоженная женщина, у которой мнение о нравственности других людей всегда идёт в комплекте с дорогой укладкой.