Книга Развод. Война без правил, страница 53 – Елена Валерьева

— Ясно.

Я открыла рот, хотела сказать что-то ещё, извиниться, объяснить, попросить не смотреть так спокойно. Но он опередил.

— Тогда с этого момента всё будет так, как ты решишь. Только работа. Только по делу. Никаких шагов с моей стороны. Никаких личных пересечений. Этого достаточно?

О господи. Вот именно это и было невыносимо.

— Максим…

— Нет, Алина. Ты права в главном. У тебя дети. Суд. Хаос. И если я в этом раскладе становлюсь риском — значит, убираем риск.

Я смотрела на него и понимала, что сейчас сама выдираю себе внутренности. Потому что он не удерживал, не спорил, не боролся за себя. Он уважал мой выбор. И именно это делало мой выбор почти невыносимым.

— Прости, — прошептала я.

Он чуть улыбнулся. Очень устало. Почти без лица.

— За что? Ты опять выбрала выживание. Это твой рабочий навык.

Вот после этой фразы я чуть не сломалась прямо там. Но заставила себя кивнуть, развернуться, выйти. И только за дверью поняла, что у меня трясутся руки так, будто я не разговор закончила, а ампутировала себе целую жизнь без обезболивания.

Максим держал слово безупречно. Лучше бы не держал. С понедельника он снова стал Ледяным Грантом в полном объёме — без трещин, без редких личных интонаций, без взглядов, от которых хотелось жить, без «Алина». Снова только «Мирская».

По работе — безукоризненно. Даже лучше, чем раньше: точнее, корректнее, дистанцированнее. Настолько, что любой со стороны сказал бы: идеальный начальник. А я с каждым днём ощущала, как во мне медленно вымерзает всё, что успело ожить. На совещаниях он обращался ко мне только по делу. В коридорах не задерживал взгляд. Никаких случайных касаний, пауз, лишних фраз. Даже Орлова стала тише. Потому что такие перепады чувствуют все. Особенно в системах, построенных на нюансах.

На третий день этого «холодного режима» я поймала себя на том, что стою у кофемашины, смотрю в стену и не понимаю, зачем вообще пью кофе, если внутри и так уже чистая бессонница.

— Ну как? — спросила Женя вечером по телефону.

Я сидела на полу в детской, собирала с Милой пазл и смотрела в одну точку.

— Прекрасно. Я всё сделала правильно. Детям безопаснее. Суду спокойнее. Репутации чище. Душа сдохла, но это издержки.

Подруга выругалась.

— Я тебя обожаю, но иногда ты просто запредельно талантлива в саморазрушении.

— Не начинай.

— Нет, это ты не начинай. Он тебя хотя бы обидел? Давил? Поставил выбор? Нет. Это ты решила сыграть в жертвенную материнскую икону и сама себе вырвала сердце, потому что так якобы надёжнее.

— Жень…

— Что Жень? Ты правда думаешь, детям будет лучше рядом с матерью, которая снова ходит как собственная тень?

Я молчала. Потому что не знала. И потому что очень боялась, что она права.

На четвёртый день холодного режима удар пришёл оттуда, откуда я уже почти не ждала. Кристина. Она выложила фото. Не интимное, не компромат — хуже. Снятое издалека в тот вечер у подъезда, когда я целовала Максима. Со спины, лиц почти не видно, но узнать — можно, при желании. Под фото была подпись: «Когда некоторые женщины слишком быстро ищут новую защиту, страдают в итоге дети». Меня затрясло. Это было уже не про свет, не про сплетни, не про салоны и ужины. Это была прямая атака.

Я позвонила ей сразу. Она взяла после второго гудка.