Книга Приват для Ректора, или Возраст имеет значение, страница 33 – Рика Лав

— Иди, Лера, — спокойно повторил. — Я приду через пару минут. Не пугай сына.

Мишка уткнулся ей в шею, плечики вздрагивали от всхлипов. И это, видимо, пересилило всё остальное. Страх, замешательство, стыд, — все осталось позади для неё. Лера крепче прижала к себе ребёнка, сделала шаг назад, потом ещё один, развернулась и быстро ушла вглубь квартиры. За ней последовала и Света, бормоча что-то успокаивающее.

Я выдохнул через стиснутые зубы. Она в безопасности. И мальчик в безопасности.

Теперь можно заняться этой мразью.

Вернул внимание мужику, который всё это время извивался в моей хватке, пытаясь вырваться. Бесполезно, разумеется. Наивный.

Это я в университете — профессор в строгом костюме, читающий лекции о Византийской империи. А боксом и железкой я занимаюсь с шестнадцати лет, четыре раза в неделю, без перерывов и отпусков, без послаблений. Потому что дисциплина тела — это дисциплина разума. А мне нужно и то, и другое, чтобы оставаться тем, кем я являюсь.

Так что этот сопляк мог дёргаться сколько угодно, с тем же успехом он мог бы пытаться сдвинуть стену, к которой я его прижимал.

Рассматривал я его с отвращением, которое даже не пытался скрывать.

И что Лера в нём нашла?

Белобрысый, с жидкими волосинками, зализанными набок, уже обозначившееся пивное пузо натягивало дешёвую куртку, холестериновые щёки, глазки бегающие, маленькие, как у хорька. Жидкая плюгавая бородёнка, которая не добавляла ему ни мужественности, ни характера. Только усиливала впечатление трусливой посредственности. Руки короткопалые, с обгрызенными ногтями.

И это ничтожество посмело поднять руку на женщину. На женщину в целом и на мою женщину конкретно.

— Ты, — я наклонился ближе, так, чтобы мои слова вошли в его дурную башку без потерь по дороге, — ещё раз подойдёшь к ней. Ещё раз появишься в этом подъезде, и я спущу тебя с лестницы. А потом найму таких адвокатов, что ты мне должен останешься за нанесение оскорблений. Я тебя за насилие над девчонкой и преследование засажу так, что ты будешь только на небо в клеточку любоваться, понял?

Он таращился на меня выпученными глазками, рот приоткрылся, обнажая неровные зубы. Видимо, не привык к тому, что кто-то способен ответить ему тем же языком силы, на котором он разговаривал с беззащитными женщинами и пятилетними мальчиками в инвалидных колясках.

Пытался что-то сказать, но из горла вылетали только хрипы, потому что мой локоть передавливал ему трахею ровно настолько, чтобы было трудно дышать, но не настолько, чтобы он потерял сознание.

Мне нужно было, чтобы он слышал. Услышал. Каждое. Слово.

Снова дёрнулся, попытался оттолкнуть меня, зашипел сквозь зубы:

— Ты чё, сука...

Я встряхнул его, как встряхивают нашкодившую дворнягу. Его зубы со стуком клацнули друг о друга, прикусывая язык. Он взвыл, в уголке рта проступила кровь, глаза его заслезились от боли и бессильной злобы.

— Ты понял меня? — переспросил, обхватывая его шею ладонью, давая почувствовать, что могу сжать в любой момент. Он судорожно сглотнул под моей рукой. — Кивни.

Он мелко закивал, как крыса, загнанная в угол.

Я разжал пальцы, отпуская его, и сразу развернулся, не удостоив даже взглядом напоследок. Этот тип не заслуживал моего внимания, моего времени, даже секунды моих мыслей.