Книга Предатели, страница 105 – Айя Субботина

Даже не знаю, как проговариваю вступительное слово без заминок. Голос не дрожит, но ладони горят так сильно, что едва сдерживаюсь, чтобы не сбежать в дамскую комнату.

Провожу аукцион.

Запрещаю себе смотреть на Рэйна, но чувствую его взгляд словно прибитый гвоздями.

Марат его заметил? Господи, да как его можно не заметить?!

Чего добивается мой Рыжий Дьявол? Хочет, чтобы Островский на моих глаза всадил в него пулю?

Я чуть не теряю сознания, потому что слишком живо представляю эту картину. Ссылаюсь на нервы и чуть не на коленях выклянчиваю у Марата разрешение выйти на свежий воздух.

По длинному коридору, где почти нет света, от спешки теряя туфли. Через черную дверь выхожу уже босиком, придерживаясь за стену, чтобы не упасть.

Зачем ты пришел, Рэйн? Чего добиваешься?

Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случиться!

Прижимаюсь лбом к холодной каменной стене, пытаясь восстановить дыхание.

И тут же вздрагиваю, когда дверь распахивается.

Рэйн?

Я не понимаю, что происходит, когда он разворачивает меня, словно куклу, прижимает спиной к кирпичам и надавливает сверху своим телом.

Закрывает рот ладонью.

Грубо, жестко, без намека на нежность.

— Я спрошу только раз, Монашка, и если мне не понравится твой ответ — ты об этом очень сильно пожалеешь.

Что?!

Даже головой мотать не могу — кажется, стена прогнулась под форму моего тела.

— Зачем ты меня использовала? — Его синие глаза настолько дикие, что на ум просится страшная история про оборотней. — Зачем выдала мою дочь за дочь этой мерзкой твари? Почему все эти годы я думал, что медленно схожу с ума?! Почему даже сейчас, когда я приехал, не сказала мне правду, сраная ты лгунья?!

Рэйн все знает.

Не представляю, откуда. В голосе такая боль и надрыв, словно его режут по живому.

— И последний вопрос, Монашка. Где. Моя. Дочь.

Эхо его слов все еще висит в воздухе, а меня уже начинает трясти.

Я очень боялась, что Марат отберет у меня дочь и боюсь до сих пор.

Но то, что это может сделать Рэйн…

— Ты же сам сказал… — пытаюсь найти хоть какое-то оправдание своему поступку. Хоть он ужасен, и я заслужила и эту злость, и эту ненависть в глазах. Абсолютно все. — Что мне оставалось делать, Рэйн?

Он прищуривается — совсем немного, но в прорезях глаз синева растекается невыносимо ярким кислотным цветом. Хоть бы руками прикрыться, но они беспомощно и обессиленно болтаются вдоль тела.

— Ты должна была сказать мне правду, — ни на каплю не смягчается мой Дьявол. — Должна была, Монашка. Я бы… что-то придумал.

— Рэйн, тебе было двадцать лет! Ты бы правда согласился на ребенка от женщины, которую не считал за человека?

Он сглатывает.

Кажется, что хватка вот-кот ослабнет, но вместо этого Рэйн еще сильнее, практически размазывая меня по твердой холодной поверхности, налегает на меня всем телом.

Это ужасно, что даже в такой момент я медленно загораюсь от его запаха.

От воспоминаний об этих руках и этих губах, которые сейчас немного нервно дергаются, почти по-звериному обнажая крепкие белые зубы.

— Теперь ни ты, ни я не узнаем, что было бы, — цедит сквозь зубы. — И я никогда, даже если небо упадет на землю, тебя не прощу. Потому что это ты позволила моей дочери родиться в семье морального урода. Ты виновата, что она не знала отцовской любви, что ее растил человек, который вызывал у Александры только страх.