Книга Предатели, страница 107 – Айя Субботина

Хочется вломить ему, чтобы и ходить не мог, но приходится сдерживаться, потому что тут и дураку будет понятно, на ком отыграется мудак Островский.

Я выкуриваю не одну сигарету, прежде чем немного успокаиваю жажду крови.

Возвращаюсь в зал.

Анфисы нигде нет, зато Островский уже вовсю скалит зубы с какой-то вульгарной бабищей. Из породы тех, кому дали много денег и сказали «сделать себе красиво». И человек сделала программу максимум. На эти губы смотреть противно, но, уверен, старый хер только на такие и дрочит. Он всегда выбирал какую-то конченную красоту.

Ангелочек тоже не скучает, и когда мы встречаемся взглядами, мысленно спрашивает, нужно ли ей снова прилипнуть ко мне. Мотаю головой, беру с подноса проходящего мимо официанта бокал с коньяком и вливаю в себя залпом. Сразу в горло, чтобы занемело все нахер.

Ладно, Островский, давай поторгуемся.

Он очень тупо делает вид, что не замечает моего ровного вектора в его сторону.

То и дело дергает головой и косит глазом. Вот теперь я точно вижу, что старик болен: и рожа обвисла, и хуево загримированные круги под глазами. Сквозь еще не седые волосы, хорошо «светит» череп.

А он ведь не дряхлый.

Но выглядит как человек, которого смерть держит за яйца и по какой-то причине до сих пор их не отрезала. По причине, которая и ему самому не ясна, поэтому делает вид, что ему все по фигу, а на самом деле дергается от каждого хлопка в свою сторону.

Я никогда его не боялся. Даже когда он наставлял на меня ствол и держал палец на курке. Даже когда по его приказу, меня привязывали и резали, словно тушку, а он смотрел на все это и зевал, и просил сделать так, чтобы «мелкий хер подергался».

Мне никогда не было страшно, что он выстрелит или даст команду перерезать мне глотку.

Он знал это. И поэтому не ставил точку. Видимо все надеялся, что рано или поздно у меня заиграет очко и он насладиться моими соплями и мольбами о пощаде.

Наша встреча в клинике все расставила по своим местам.

И сейчас Островский очкует.

Потому что хоть бы сколько псин не сторожили его зад — я все равно успею вцепиться ему в глотку.

Но у меня достаточно места для маневра и когда между мной и инвалидной коляской остается пара шагов, тварь сам разворачивается ко мне лицом. Типа, ему не страшно.

Но пальцы на подлокотниках дрожат.

Особенно, бля, мизинцы.

— Рэйн, — растягивает сквозь зубы мое имя, пока охрана, стараясь не привлекать внимание гостей и журналистов, которых здесь как минимум трое и все — из солидных новостных изданий. — Какого… ты здесь делаешь?

Я шагаю вперед.

Плечом толкаю пытающегося перегородить дорогу шакала.

Он косит в сторону, скорее от неожиданности, потому что я, хоть и здоровая каланча, куда меньше всех этих квадратных дуболомов.

— Пришел сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. — Присаживаюсь перед ним на корточки и, наплевав на правила, закуриваю. Гости косятся в нашу сторону, но предпочитают не вмешиваться и обходят стороной. — А если откажешься — устрою так, что ты сдохнешь в собственной блевотине, нищий и в старых дырявых носках. Поверь, мне хватит ума и дури, чтобы устроить тебе все это.

— Господи… — бормочет губастая баба возле него, но ее тоже оттесняют подальше.

— Может, не здесь? — От напряжения у Островского дергается веко правого глаза. Хотя лично у меня ощущение, что дергается он сам. Весь.