Книга Предатели, страница 92 – Айя Субботина

— И толстая цепь, — продолжаю я, обессиленно роняя руки вдоль тела. — Марат, умоляю…

— Ты подпишешь это, блядь! — неожиданно взрывается он, и даже охрана за моей спиной делает пару шагов назад.

От ударной волны «Островский» отшатываются все.

Кроме меня.

Потому что держу в руках свой расстрельный приговор.

— Ты подпишешь это и ублюдочная девчонка будет моей! А ты будешь рядом до тех пор, пока будешь покорной. Поняла, сука?!

Я лишь на миг прикрываю глаза.

Потеряв право быть матерью Алексы, я, даже если случиться чудо и получится сбежать, не смогу вывезти ее из страны, не смогу спрятаться даже в этой, потому что буду… чужой женщиной для собственного ребенка.

А если не подпишу…

Взгляд у Марата очень «громкий».

Нет никакого «если»: либо я буду при ней в роли няньки, либо меня просто не будет.

И тогда Островский все равно получит мою Капитошку, как ее законный отец.

Но надежда все равно бьется во мне какой-то перепуганной птицей, которой уже вынесли приговор, но она, глупая, все равно пытается вырваться. Чирикает что-то через силу, кричит.

— Марат… — Я изо всех сил держусь, чтобы не впасть в истерику. — Александра — моя дочь. Зачем она тебе? Я никуда не убегу — ты же знаешь. Куда мне бежать, если ты все контролируешь? Каждый мой шаг у тебя на виду.

Я пытаюсь высмотреть в его глазах хоть что-нибудь, хотя бы намек на то, что он прислушается к моим словам, поймет, что я права и даже без этой дурной бумажки мне все равно никуда не деться. Это все равно что пытаться убежать с лайнера посреди океана, надеясь вплавь добраться до острова, которого не видно даже на карте.

У меня была последняя надежда — выбраться из страны.

Теперь не осталось и ее.

Я голая и босая, без копейки денег кроме тех, которые кое-где растыканы по карманам и кошелькам. Сколько там? Пара тысяч? Это даже не смешно.

— Ты будешь подписывать, сука, или разговор окончен? — как и не слышит он.

Диана протягивает ручку.

Я беру ее дрожащей рукой.

Что мне делать?

Почему я не могу ничего придумать, когда на кону стоят наши с дочерью жизни?

— Если не подпишешь, — продолжает прессовать Марат, — ты знаешь, что будет дальше. Клянусь, что сделаю все, чтобы за твои грехи ответила твоя дочь. Каждый день ее жизни будет посвящен этому. Ты меня знаешь, Анфиса. Я слов на ветер не бросаю.

Я все знаю.

И все понимаю.

Но рука отказывается подниматься, чтобы поставить проклятый росчерк под документами. Честно пытаюсь, но локоть словно заклинило — ни согнуть, ни разогнуть.

— Алекс! — рявкает Островский, и все его шавки снова шатаются от его ора.

Бывшая бежит ко мне, чуть не спотыкаясь от усердия. Как будто к ее заднице прикручен спидометр, и если она за доли секунды не разовьет достаточную до планки «гипер-услужлива» скорость — Марат отберет все свои обещания.

Алекс хватает бумаги, пытается вырвать их из моих рук.

Я с силой тяну документы на себя.

Она по инерции тянется вперед.

Второй рукой, от всей души и со всей злостью, бью ее по лицу: по щеке, с размахом, со звонким тяжелым шлепком, от которого приятно болит ладонь и покалывает кожа.

Алекс отступает, от неожиданности просто прикладывает руки к лицу и даже не кричит, хоть сквозь пальцы хорошо видна стремительно краснеющая кожа.

— Не прикасайся ко мне, — предупреждаю глухо и категорично. — Даже не смотри в мою сторону.