Книга Принцип исключения, страница 68 – Алина Аркади

С трудом вытаскиваем Ярова из машины и тащим не в дом, а в соседнее одноэтажное строение без окон. Передо мной открывается гостиная с камином и внушительным кожаным диваном, но мужчина кивает на неприметную дверь сбоку и, открыв её ногой, спускается по лестнице, практически самостоятельно тащит Гришу на себе, снимая с меня нагрузку. Открываю рот в удивлении, когда мы оказываемся в настоящей операционной, которую невозможно отличить от больничной. Здесь даже пахнет так же, а глаза режет от белого цвета.

Взваливает Ярова на операционный стол, разрезая одежду и являя окровавленное тело. В этом месиве нескончаемой крови сложно разобрать, какие ранения и сколько их. Пары секунд достаточно, чтобы мужчина смог оценить положение Гриши и принять решение, как мне кажется, не в нашу пользу.

— Крови боишься?

— Нет.

— Значит, будешь помогать. Сними куртку, вымой руки и становись сюда, – указывает на противоположную сторону от стола.

Молниеносно исполняю приказ, а затем наблюдаю, как мужчина готовит инструменты, бинты и всё, что понадобится для операции, а потом на лице Гриши появляется маска и на мониторе большого аппарата цифры, показывающие жизненные показатели. Пульс слабый, и это понимаю даже я, но его наличие даёт надежду, что Гриша справится. Новый знакомый суёт мне под нос стакан со спиртом, предлагая выпить и, по его мнению, снять напряжение, но я отталкиваю руку.

— Не нужно. Мне не плохо.

Вздёрнутая бровь даёт понять, что мужчина удивлён. Ещё с минуту придирчиво меня изучив, отодвигает прозрачную жидкость и приступает к тому, что логически должно произойти. Внимательно наблюдаю за действиями нового знакомого, поглядываю на монитор, облегчённо выдыхая, и понимаю, что Гриша потерял много крови, пока я везла его в указанное место. Белая простыня слишком быстро окрашивается красным, и даже выверенные движения доктора не гарантируют положительного исхода.

Но я исполняю все его указания, подаю необходимое, а через некоторое время он вынимает из мужского тела две пули. Странно, но я не испытываю страха или отвращения при виде крови, лишь металлический запах въедается в лёгкие, вызывая тошноту и желание заткнуть нос.

В какой-то момент позволяю себе перевести дыхание, отстранившись от происходящего, и вспомнить слова папы, который всегда утверждал, что я странная. Всю мою жизнь незначительные проблемы, возникающие на пути, вызывали неконтролируемую панику, заставляющую теряться; масштабные же события, требующие титанических усилий и трезвых решений, я воспринимала спокойно и осмысленно, действуя выверенно и чётко. Странность, играющая мне на руку множество раз, выгодна в том числе и сейчас, когда я смотрю на окровавленное тело Гриши, на раны которого доктор накладывает стежок за стежком так легко, словно пришивает оторванную лапу плюшевому медведю.

Брови врача сведены к переносице, а белая рубашка и даже волосы испачканы кровью, которую он не спешит стереть. Последний стежок даётся ему с трудом, будто это самый сложный момент в многочасовой операции. Он отходит и несколько минут осматривает тело Гриши, словно любуется своей работой. Но потом я понимаю, что он оценивает риски. Это понятно по взгляду, прикованному к цифрам на мониторе, а тяжёлый вздох не сулит ничего хорошего.