Книга Принцип исключения, страница 72 – Алина Аркади

— Не бедствую благодаря собственной клинике. Да и отец сколотил на вас приличное состояние, что стало прекрасным подспорьем для меня. Но участвовать в игре «чья пуля быстрее вышибет мозги» не намерен. Так что будь добр утащить свою задницу к хуям, как только встанешь на ноги.

— Судя по моему состоянию, – шевелю конечностями и издаю стон, показывающий, насколько каждое движение отзывается болью в теле, – на это потребуется несколько дней.

— Не скули, – шипит Герман, приближаясь ко мне, – сейчас проснётся твоя персональная медсестра и выдаст набор, который позволит уснуть и избавиться от болезненных ощущений.

— Я бы не хотел, чтобы она видела меня таким.

— Поздно, – довольная улыбка отражается на лице Чайника, – она видела всё.

— Сука ты, Чайник!

— Я бы попросил: Чайковский Герман Аркадьевич. Что за хамство по отношению к своему спасителю? Ляг на место, – давит на мои плечи, заставляя съехать ниже и оказаться головой на подушке, – трубку не дёргай, – поправляет одеяло, заботливо натягивая его до пояса. – Мне нужно уехать на несколько дней. Можешь остаться здесь. Пока. Но когда вернусь, вас в доме быть не должно. Понял?

Найдя в себе силы, киваю и издаю протяжный стон, когда хочу повернуться на бок, но Чайник останавливает меня, вновь укладывая на спину и показывая, что находиться я могу только в этом положении.

— Машина в гараже. Подальше от посторонних глаз. Тася в курсе, где продукты, лекарства и одежда. И она ответственна за Самсона.

— Эта огромная тварь её сожрёт! – подрываюсь, тут же прочувствовав, какую ошибку совершил, и валюсь обратно, закрыв глаза от пульсации в висках.

— Не сожрёт. Она уже к нему ходила. Я, конечно, переживал за своего милого пса, но всё обошлось. – Сукин сын откровенно издевается, выводя меня из себя и подковыривая Тасей, выуживая эмоции, которые я изо всех сил стараюсь затолкать подальше.

— Сука, – выплёвываю в спину Германа, собирающегося покинуть меня.

— И я о тебе такого же прекрасного мнения, – поднимает руку, показывая средний палец.

Оставшись наедине с Тасей, вновь всматриваюсь в милое личико, испытывая болезненную необходимость притронуться к ней, ощутить мягкость кожи и лёгкую дрожь, которую рождают мои прикосновения. Сознание путается, увлекая в тёмную пропасть, но даже сквозь неё успеваю заметить, как Тася открывает свои гипнотические глаза и устремляет их на меня. А затем мягкие губы прикасаются к моим, и я с улыбкой проваливаюсь в забытье.

Сквозь пелену слышу шорохи и чувствую движение рядом, а затем машинально хватаюсь за что-то, не сразу понимая, что это чья-то рука. Разлепив глаза, вижу Тасю, склонившуюся надо мной и застывшую в ожидании реакции на её манипуляции.

— Нужно сменить повязку, – показывает бинт, зажатый в ладошке.

— Сколько мы здесь?

— Три дня, – отвечает, параллельно сдирая пластырь, закрывающий раны. – Герман уехал сегодня утром. Показал, где что находится, и сказал, что мы уедем через несколько дней. Он нам не рад?

— Он никому не рад. Поверь, у него на это есть все основания.

— Расскажешь? – Красавица замирает слишком близко от моего лица, и я едва сдерживаюсь, чтобы не очертить пальцем пухлые губы, так призывно приоткрывшиеся для меня.

— Ты могла сама спросить у него.

— Спросила. Он сказал, что это не моё дело. Но я хочу понять, о каком долге перед моим отцом идёт речь.