Книга Бывшие. Мы встретимся вновь, страница 36 – Марьяна Громова

— Я общаюсь с ребёнком, и не пристаю больше к тебе. Совсем.

О-о-о, запрещённый приём!

Я не успеваю подумать, как он продолжает:

— И не говорю ей, так уж и быть, что я — её отец. Просто общаюсь. Иногда. Завтра, например, приду к вам домой. На ужин. И не иду к адвокатам.

На ужин! Какой же... Хитрец! Я ему ещё и ужин приготовить должна!

Но... Судя по всему, надо соглашаться.

Иначе ведь реально к адвокатам может пойти!

А так... Может, удастся как-то выкрутиться.

— Ладно. К семи приходи. Иначе ужин не успею, — бурчу в ответ. — И учти! Запомни! Ты обещал не распускать больше руки. Ко мне не прикасаться. И Асе не говорить! Повтори!

— "Повтори!" — кривляется Громов. — Повторил.

— Нет! По пунктам!

Дверь подъезда толкают изнутри. Я шарахаюсь в сторону.

Оступаюсь, врезаясь ногой в бордюр расположенной рядом клумбы.

Едва удерживаюсь на ногах. Пораженно смотрю на отступившего от меня в этот момент в сторону Громова. Он поднимает вверх руки, типа сдаётся!

— Извини. Помочь не мог! К тебе прикасаться мне запрещено.

Обескураженно молчу. Даааа... Нет слов...

Вышедшая из подъезда длинноволосая спортсменка с седьмого этажа, по вечерам выбирающаяся на пробежку, одаривает Громова заинтересованным взглядом. А потом, отбежав на пару метров, ещё дважды на него оглядывается. У, бабник хренов!

Он, конечно, тоже смотрит ей вслед.

— Всё. Я пошла! А ты поспеши. Можешь возле парка её перехватить. Она там бегать будет.

Насмешливо смотрит на меня.

— Все мои ласки могли быть твоими. Не говори, что я не предлагал. Отказалась. Теперь не проси. Не дам.

— Ой! Не больно и надо!

На этой высокой ноте, растрепанная, взволнованная, расстроенная, в общем, со всем букетом неприятных ощущений, которые мне как обычно дарит Громов, я скрываюсь в подъезде.

— Захреначь ему ножнями маникюр по самые яйца, — слышу из комнаты Аси, как только отпираю дверь в квартиру своим ключом. — А то скоро обои и мебель драть начнёт.

Громов! Уже тут! А ведь ещё и пяти нет! Я специально пораньше пришла, чтобы ужин этому... нехорошему человеку приготовить! А он уже здесь!

Мысленно сделав себе зарубку в памяти, отругать Асю, чтобы не впускала никого без меня, заглядываю в спальню.

Громов разлегся на Асиной кровати, как у себя дома, и наблюдает, как ребёнок играет с котом. Комментирует и жуёт остатки шарлотки, которую я вчера пекла по дочкиному заказу.

Кивает мне, отвлекаясь на секунду. И тут же делает вид, что меня не существует — снова смотрит на кошачье представление.

— Громов, можно тебя на минуту! — зову его на кухню.

Выходя и закрывая дверь, слышу, как он говорит Асе:

— Как думаешь, судя по тону, твоя мама будет мне жрать мозг?

— Что жрать? — удивляется ребёнок.

— Мозг. Чайной ложкой. Это очень неприятно, между прочим.

— И больно? — ахает наивная девочка.

— Ещё как больно, — вздыхает этот актёр погорелого театра.

— Мама так не делает!

— Дай Бог, дай Бог, — тяжело вздыхает Громов.

Слышу из кухни, как скрипит старенькая дверь в дочкиной комнате.

Едва дожидаюсь, когда он, наконец, появится в кухне.

— Что за выражения, Громов! "Яйца", "захреначь"! Ты с кем разговариваешь, вообще? Это ребёнок семилетний, а не один из твоих долбанутых друзей!

— Нормальные у меня друзья! — возражает он. — А ты чего так долго? Я думал, пораньше явишься.