Книга Ёлочка, беги!, страница 35 – Ольга Дашкова

Я поднимаю глаза. Сердце сжимается.

— Раненый?

— Ага, – он кивает, жует огурец. – Три года назад была у него девка. Катька. Городская, как и ты. Приехала на месяц, осталась на полгода. А потом собрала манатки и уехала. Сказала: «Жень, ты хороший, но здесь жизни нет». Умотала в свой Питер или Москву, не помню. А он… он влюбился по уши. Переживал страшно. Пил со мной неделю, потом взял себя в руки. С тех пор – бирюк бирюком. На городских смотреть не может. Думает, все вы одинаковые – приехали-уехали, а ему потом куковать одному.

Молчу, слова застревают в горле. Вот оно что, вот почему он так смотрел на меня в первые дни. Вот почему сбежал после бани. Кто бы мог подумать, что деревенские мужчины такие ранимые.

— А сегодня… – дядя Митя смотрит на меня хитро, – сегодня он, видать, решил рискнуть. Но… что-то, видимо, там у вас не заладилось. Он пришел голый по снегу, как Адам, из рая изгнанный, я чуть чаем не подавился.

Щеки горят. От самогона и от стыда.

— Я сказала глупость, – тихо признаюсь. – Не хотела, запаниковала.

— Оно понятно, – он наливает еще. – Вы, городские, все паникуете. Думаете много. А надо проще. Он тебя хочет. Ты его хочешь. Что тут сложного?

Фыркаю, самоирония возвращается вместе с хмелем.

— Проще? Дядь Митя, мне тридцать пять почти. Ему тридцать. Я – старая дева с комплексами и разбитым сердцем. Он – молодой красивый мужик с руками, от которых… – осекаюсь. – В общем, я боюсь.

— Боишься – это нормально, – он пожимает плечами. – Но если бояться всю жизнь, то и жить не начнешь. Женька мой – он не злой. Обиделся, да. Но отходчивый, завтра остынет – и все. А ты не тяни. Поговори с ним, извинись. Или не извиняйся – просто приди, он поймет.

Выпиваю третий стакан. Голова кружится приятно. Потрясена – это мягко сказано. Теперь я понимаю, почему он так резко ушел. Я наступила на ту же мозоль, что и та Катька. Только хуже – потому что после секса, после всего этого… волшебства.

— Спасибо, дядь Митя, – говорю искренне. – Правда спасибо.

— Не за что, – он встает, надевает тулуп. – Самогон допей и подумай, а я пойду за хлебом, Люся ждет, – подмигивает.

Уходит. Я остаюсь одна. С бутылкой, огурцами и мыслями. Тело все еще помнит его, душа тоже, завтра поговорю обязательно. Если он не уедет в тайгу от меня навсегда.

Выглядываю в окно в последний раз. В соседнем доме горит свет. Силуэт проходит мимо окна – высокий, широкоплечий.

Сердце делает кульбит. Завтра. Все будет завтра.

24 декабря. Утро. Сосновка

Просыпаюсь с ощущением, что мир перевернулся. И это не метафора, я правда лежу как-то странно, свесив голову с кровати, а ноги закутаны в плед так, что напоминают кокон. Видимо, ночью я превращалась в бабочку. Или в идиотку, второе более вероятно.

Голова болит несильно, но неприятно. Вчерашний самогон дяди Мити оказался коварным: пьется легко, а утром напоминает о себе звоном в висках и привкусом чего-то отвратного во рту.

Но настроение… О, настроение просто чудесное. Я не злюсь на себя за вчерашнюю глупость. Не терзаюсь самокопанием. Не строю планов по переезду в Сибирь под чужим именем. Нет, у меня другие планы.

Я буду завтракать. С Женей. Вместе.

Сажусь на кровати, вытаскиваю ноги из-под пледа и торжественно объявляю пустой комнате:

— Татьяна Романовна, ты на данный момент официально прекращаешь паниковать и начинаешь действовать!