Книга Моя идеальная, страница 244 – Настя Мирная

Сильнее сжимаю его пальцы и трачу все силы, чтобы не разреветься.

Как? Как, блядь, это проклятая вселенная может так издеваться над людьми? Ему же всего шесть лет было! Совсем ребёнок, вашу мать! Маленький мальчик, над которым измывался собственный отец!

Моя очередь скрипеть зубами, когда Тёма продолжает исповедь.

— Я всё ждал, что мама вернётся за нами. Месяц ждал. Потом год. Два… Но, — тяжело сглатывает, переводя сбивчивое и хриплое дыхание, — с каждым прошедшим месяцем надежда на её возращение гасла, а ненависть росла. Не на то, что она сбежала, а потому, что не забрала нас собой. Я не понимал, как можно оставить своих сыновей с чудовищем, даже если спасаешь от него свою жизнь? Наверное, это было самое большое моё разочарование в людях. В тот день, когда родная мать закрыла за собой входную дверь, уходя на работу, и так и не вернулась, началось моё падение.

Я снова плачу. Грызу язык и губы. Кровью давлюсь, но ни слова не произношу. А ещё я вдруг понимаю… Всё понимаю.

И почему Тёма боялся любить. И почему никому не верил. Почему не хотел привязываться. Один родной человек бросил его. А второй мучил на протяжении долгих лет. Неудивительно, что он закрылся от всего мира и никого не впускал в себя.

— Жалеешь меня? — рубит, взглянув на меня.

— А как иначе, родной? — отбиваю хрипло и с дрожью в голосе. — Ты же совсем ребёнком был и столько пережил за эти годы. Как я могу не жалеть? Как, Тёма?! — последнее уже криком, потому что самой слишком больно.

Сердце сдавливает. Грудную клетку разрывает. Душа кровавыми слезами рыдает. Все внутренности в крошку его словами перемолоты. Лёгкие на лоскуты изрезаны.

Каждый раз, когда мне кажется, что он излил всю свою боль, оказывается, что её остаётся в нём сполна. И она такая глубокая и тяжёлая, что я даже представить не могу, как он живёт с ней.

Север в очередной раз останавливает машину и осторожно перетягивает меня к себе на колени. Утыкаюсь носом ему в шею, пока он гладит спину и руки ладонями и шепчет тихие успокаивающие слова.

Почему я не могу перестать реветь? Это я должна его поддерживать, а не он меня. Это я сейчас обязана его успокоить, но вместо этого позволяю ему снова переживать за меня.

Как ни стараюсь успокоиться, удаётся мне это далеко не сразу. Когда немного прихожу в себя, утираю слёзы рукавами и встречаюсь взглядами с бирюзой любимых глаз.

— Извини меня. — вырываю сипло. — Я ничего не могу с этим сделать. После всего, что ты пережил, Тём. Господи… — сжимаю зубы, чувствуя новый приток слёз, и шумно дышу, пока давление в груди не ослабевает. Проталкиваю ком в горле. — Как я могу не переживать за тебя? Как могу не жалеть того малыша, которому с самого детства пришлось столкнуться с предательством родных? Которому столько раз делали больно? Как, тём? Как? — дорезаю уже задушено.

Он сжимает пальцами мой подбородок, снова устанавливая зрительный контакт.

— Никак, Насть. Я понимаю тебя, маленькая. И ты извини, но сама знаешь, как я отношусь к чужой жалости. Меня никогда не жалели, когда я в этом нуждался, а сейчас она мне не нужна. Главное, что теперь всё это в прошлом. И у нас с тобой всё будет хорошо.

Мы ещё долгое время так и сидим, обнявшись, просто гладя друг друга руками. В какой-то момент мне в голову приходит абсолютно безумная мысль, которая вынуждает меня резко выпрямиться и ляпнуть, наверное, самую большую глупость в своей жизни, но тормознуть этот порыв я не успеваю.