Книга Измена. Верни мне нас, страница 31 – Елена Валерьева

Вот здесь, наверное, все и поехало в неправильную сторону.

Потому что пока связь строится на теле, все просто. Но как только мужчина начинает придумывать в ней собственную исключительность, он сам себе подписывает эмоциональный приговор.

Я пытался быть умнее.

Говорил себе: не лезь. Не дави. Не строй планов. У нее тяжелая история, она взрослая, не свободная, не твоя. Но потом видел ее в коридоре, в рабочем свете, с этой ее походкой, собранностью, внутренним холодом — и мне хотелось пробить этот холод уже не из желания, а из какой-то глупой жажды оказаться тем, рядом с кем она наконец разморозится.

Однажды я спросил:

— Ты когда-нибудь думаешь обо мне не тогда, когда я рядом?

Она посмотрела так, будто вопрос ее одновременно раздражает и трогает.

— Ты опасно молод для таких разговоров, Кирилл.

— Это не ответ.

— Тогда да. Иногда думаю.

Я улыбнулся, как последний идиот.

А дальше, конечно, начал придумывать больше, чем она давала.

Цветы. Намеки. Планы. Утренние сообщения. Дурацкая романтика из серии «я вижу тебя другой, чем он». Хотя, если честно, я даже не знал толком, какой ее видит муж. Все мои представления строились на одной удобной версии: он ее не ценит, а я ценю. Он старый мир, я новый.

Мужчины вообще очень любят ставить себя в красивую оппозицию, не понимая, что в чужих браках почти никогда все не делится на одного злодея и одного спасителя.

Когда она впервые оттолкнула меня по-настоящему, я разозлился не на нее. На себя.

Потому что слишком поздно понял очевидное: я был для нее не началом.

Я был реакцией.

А это самое унизительное мужское место в любой истории — быть не выбранным, а использованным как лекарство, даже если сильное и приятное на вкус.

Павел сидел напротив меня, и с каждой секундой мне становилось все труднее дышать.

Есть вещи, к которым не подготовишься.

Можно пережить проверки, долги, скандалы, измены, разводы, провалы, публичные позоры. Можно научиться разговаривать с инвесторами, хоронить проекты, терять деньги, не спать по двое суток и все равно сохранять лицо.

Но нельзя заранее подготовиться к моменту, когда в твой кабинет входит молодой мужчина с твоими глазами и называет тебя отцом.

Он стоял у двери, потом медленно подошел к креслу и сел, не спрашивая разрешения. И почему-то именно это добило меня окончательно. Не наглость — право. В нем было право на эту резкость, на эту прямоту, на весь тот лед в голосе, который я услышал сразу и от которого внутри все сжалось.

— Сколько тебе лет? — спросил я, хотя вопрос был идиотский.

— Двадцать три.

Двадцать три.

Эта цифра ударила не хуже кулака.

Двадцать три года назад я сделал выбор, который потом много раз вытеснял из памяти, рационализировал, прятал под слоем новых дел, обязательств, ответственности, собственной версии биографии. И вот теперь этот выбор сидел передо мной — взрослый, живой, дышащий, злой — и смотрел так, будто имел полное право судить.

А он имел.

— Как ты меня нашел? — хрипло спросил я.

Он пожал плечами:

— Интернет. Пара старых документов. Знакомые моей матери. Не так сложно, если очень хочешь.

Моей матери.

Я сглотнул.

Настя.

Имя всплыло сразу, болезненно и ясно, как шрам, который никогда не зажил, просто побледнел со временем. Настя была из того периода моей жизни, когда мне казалось, что я могу все. Молодой, голодный, злой на родителей, на ожидания, на необходимость соответствовать, я метался между амбициями и жаждой доказать миру, что сам построю себя. Настя появилась в очень неправильный момент и именно поэтому стала такой опасной.