Книга Измена. Верни мне нас, страница 29 – Елена Валерьева

А потому, что впервые за долгое время я чувствовала себя не функцией, не матерью, не женой, не частью выцветшего брака — а женщиной, которую хотят так, будто она центр мира.

Это сильный наркотик.

Особенно если ты давно жила на эмоциональном голоде.

Ночью он шептал мне комплименты, касался так, будто я была драгоценностью, смотрел на меня с тем самым смесью желания и восхищения, которую Игорь когда-то тоже умел дарить одним взглядом.

И на страшную долю секунды мне даже показалось, что, может быть, я все делаю правильно.

Что свобода начинается именно так.

Что месть может быть исцелением.

Утро все поставило на место.

Я проснулась рано. Свет был резкий, городской, безжалостный. Простыни пахли чужим домом. Голова была тяжелой. Тело — расслабленным, а душа… душа была как после операции без наркоза. Тихая, пустая, слабая.

Кирилла рядом не было.

Я села, завернулась в простыню и увидела на тумбочке записку.

Спасибо за ночь, богиня. Повторим?

Смайлик.

Я смотрела на этот клочок бумаги и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Богиня.

Господи.

Та же дешевизна, только в другой упаковке.

Не любовь. Не близость. Не новая жизнь.

Просто секс. Просто мой крик боли, переведенный на язык тела. Просто попытка доказать себе, что я еще могу выбирать — и тут же понять, что выбор, сделанный из раны, почти всегда пахнет унижением.

Я встала, оделась, умылась в его идеально чистой ванной и долго смотрела на свое лицо в зеркале.

Ничего не изменилось.

И изменилось все.

Потому что теперь я тоже знала, каково это — возвращаться после чужой постели в свою жизнь и носить в себе тайну, которая разъедает изнутри.

На улице моросил дождь. Я села в машину и впервые за много лет расплакалась так, что пришлось остановиться на обочине.

Не из-за Игоря.

Не из-за Кирилла.

Из-за себя.

Из-за того, как низко может упасть женщина, если ей слишком долго больно и слишком долго негде быть услышанной.

И все же, несмотря на слезы, я уже понимала:

это не закончится одной ночью.

Потому что месть, как и любая зависимость, почти никогда не умеет остановиться вовремя.

Утро после Кирилла было не просто неприятным.

Оно было разоблачающим.

Ночью все еще можно было обманывать себя словами: страсть, свобода, месть, возвращение себе тела, доказательство собственной желанности. Ночью многое можно красиво назвать. Ночь вообще любит подмены — ей к лицу драматические жесты и решения, принятые в жаре.

Утро все снимает.

Слой за слоем.

Я лежала на чужой постели и чувствовала две вещи одновременно: тело — живое, расслабленное, удовлетворенное; душу — как будто вывернули и забыли вернуть обратно.

Это страшное сочетание.

Потому что оно доказывает: телесное удовольствие не обязательно имеет хоть какое-то отношение к внутренней правде.

В ванной у Кирилла было идеально чисто. Белые полотенца, ровные ряды флаконов, мужской парфюм, серый камень, большое зеркало. Я стояла перед ним в его рубашке и смотрела на себя долго.

Красивая женщина.

Да.

Желанная? Да.

Победившая? Нет.

Я чувствовала себя не победительницей.

Соучастницей.

Не его, даже не Игоря — собственной деградации.

Потому что измена из мести почти никогда не возвращает достоинство. Она возвращает только короткую иллюзию силы, а потом оставляет тебя один на один с пониманием: теперь ты тоже знаешь, каково это — врать лицом, телом, временем.