Книга Измена. Верни мне нас, страница 40 – Елена Валерьева

Вниз — дома, когда Игорь спрашивал, не устала ли я.

Вверх — от мысли, что я больше не жертва.

Вниз — от понимания, что это не свобода, а просто другая форма зависимости.

Кирилл, конечно, начал путать роли.

Так бывает почти всегда.

Мужчины редко верят женщине, когда она честно говорит: «это не любовь». Им хочется думать, что достаточно их тела, их внимания, их настойчивости — и рано или поздно они победят, станут исключением, героем, спасителем, новым смыслом.

— Ты могла бы остаться, — сказал он однажды утром.

Я застегивала серьгу перед зеркалом.

— Зачем?

— Просто. Побыть со мной.

— Я уже побыла.

— Я не про ночь.

Я посмотрела на него через отражение.

Молодой. Красивый. Почти трогательный в этой попытке сделать из нашей связи что-то большее, чем она была на самом деле.

— Кирилл, — сказала я спокойно, — не надо.

— Чего не надо?

— Превращать это в историю с будущим.

— А если я хочу?

— Тогда ты хочешь не меня. Ты хочешь красивую драму, где спас молодость женщины, которую недолюбил муж.

Он сел на край кровати, мрачно усмехнулся:

— А ты, значит, ничего не хочешь?

Я помолчала.

Потом ответила честно:

— Я хочу не чувствовать себя мертвой.

Он ничего не сказал.

И в этой тишине было больше правды, чем во всех наших поцелуях.

Потому что, как бы ни старался он, как бы ни старалась я, Кирилл не был моей новой жизнью.

Он был обезболивающим.

Сильным. Опасным. Временно эффективным.

Но не лекарством.

И где-то в глубине души я уже знала: скоро все это рванет так, что мало не покажется никому.

После встречи с Павлом я не мог работать.

То есть внешне — мог. Проводил совещания, отвечал на звонки, подписывал документы, даже кому-то улыбался. Но все это происходило как будто без меня. Основная часть сознания застряла в одном-единственном факте:

у меня есть сын.

Не абстрактный ребенок из прошлого, не ошибка молодости, не забытый эпизод, который можно вытащить из архива памяти только в особенно плохие ночи.

Сын.

Живой. Взрослый. С моими глазами. С моей жесткостью в голосе. С моей же способностью смотреть прямо туда, где больнее всего.

И с правом ненавидеть меня.

Я сидел вечером в кабинете один, смотрел на недопитый виски и думал о том, что именно сейчас должен сделать.

Молчать дальше было невозможно.

Не потому, что Алла обязательно должна была узнать прямо сегодня. А потому, что я уже слишком долго строил свою жизнь на отложенной правде. Я все время решал одно и то же: не сейчас, позже, когда будет удобнее, когда станет спокойнее, когда появится правильный момент.

Правильный момент так и не наступал.

Наступали только последствия.

Я приехал домой раньше обычного.

В доме было тихо. Из кухни тянуло запахом запеченной рыбы и чем-то травяным — розмарин, кажется. Свет в гостиной был мягкий, теплый, почти домашний. Алла сидела в кресле с книгой, но я сразу понял, что она не читает. Она перевернула страницу в тот момент, когда я вошел, слишком поздно, слишком механически.

— Привет, — сказал я.

— Привет.

— Карина?

— У себя. Готовится к контрольной.

Я снял пиджак. Ослабил галстук. Положил ключи на консоль. Все эти простые движения вдруг показались до смешного чужими: как можно так привычно входить в собственный дом, если знаешь, что через несколько минут его привычность может закончиться?