Книга Измена. Верни мне нас, страница 63 – Елена Валерьева

Правда были командой.

И именно поэтому потом было так больно.

Иногда, чтобы отпустить человека, достаточно понять, что с ним ничего стоящего и не было. Тогда уход — это просто освобождение от иллюзии.

А когда было — не отпускается так легко.

Когда было — ты уходишь не только от боли, но и от огромного куска собственного счастья, который теперь навсегда смешан с предательством, и ты уже не знаешь, как это в себе разъединить.

На одной из последних страниц нашлась фотография, которую я совсем забыла.

Мы сидим на кухне. Карине, наверное, года три. Она спит у Игоря на руках. Я что-то говорю, смеясь, и смотрю не в объектив, а на него. А он смотрит на меня.

И вот этот взгляд я не выдержала.

Потому что в нем было столько любви, что мне стало почти физически больно от мысли: как из этого взгляда вырастает мужчина, который потом годами будет лгать?

Я закрыла альбом.

Но через минуту открыла снова.

Потому что нельзя все время жить только одной версией прошлого — той, в которой тебя предали. Это тоже ложь, просто защитная.

Наше прошлое было большим.

И в нем было и счастье, и разрушение.

Признать одно без другого значило снова упростить себя.

Я все-таки встретилась с ним еще раз.

Не потому, что сомневалась. Не потому, что хотела оставить дверь приоткрытой. А потому, что слишком долго сама ненавидела Игоря за трусость и недоговоренность, чтобы теперь исчезнуть из чужой жизни так же, как когда-то исчезали из моей — полусловом, холодом, удобной тишиной.

Мы встретились в маленьком баре, куда никто из знакомых не ходил. Кирилл пришел раньше и сидел за дальним столиком, барабаня пальцами по стакану с водой. Без своей обычной самоуверенной улыбки он выглядел моложе. Почти мальчиком. И это почему-то делало происходящее еще тяжелее.

— Спасибо, что пришла, — сказал он, когда я села.

— Я обещала.

— Ты давно стала держать обещания именно мне?

Я устало выдохнула:

— Не начинай.

— А что мне еще делать? — спросил он тихо. — С достоинством принимать, что был для тебя анестезией?

Я посмотрела на него прямо.

— Лучше так, чем продолжать врать.

Он усмехнулся, но в глазах не было иронии — только обида.

— Знаешь, что самое мерзкое? Я ведь с самого начала понимал, что ты не влюблена. Понимал, что дело не во мне. Но все равно надеялся. Что рано или поздно ты перестанешь сравнивать. Перестанешь оглядываться. Увидишь меня отдельно, а не как инструмент против него.

Слово «инструмент» ударило.

Потому что именно так все и было — и именно этого я стыдилась сильнее всего.

— Мне жаль, — сказала я.

— Не надо, — резко ответил он. — Не надо этого взрослого благородства. Оно всегда звучит как подачка.

Я замолчала.

В баре негромко играла музыка. За соседним столом кто-то смеялся. Официант протирал бокалы с тем равнодушием, которое бывает только у людей, насмотревшихся на чужие драмы в безопасной роли фона.

Кирилл опустил взгляд.

— Ты его любишь, да? — спросил он.

Я не ответила сразу.

Потом все-таки сказала:

— Да.

Он кивнул, словно услышал то, что и так давно знал.

— Даже после всего?

— Да.

— Это же ненормально.

— Любовь вообще редко выглядит нормально.

Он горько усмехнулся:

— Тогда я рад, что еще не дорос до такого безумия.

— Не говори так.

— Почему? Ты хочешь, чтобы я уважал великое чувство, в котором вы оба друг друга уничтожили, а потом продолжили называть это судьбой?