Книга Измена. Верни мне нас, страница 64 – Елена Валерьева

В его словах была жестокая молодая правда. Та правда, которую говорят люди, еще не прожившие достаточно, чтобы понять: иногда самые большие разрушения происходят именно там, где чувство было настоящим.

— Я не прошу тебя ничего уважать, — сказала я тихо. — Я просто не могу дать тебе того, что ты от меня ждал.

— А если бы не он?

Я посмотрела на Кирилла и впервые позволила себе ответить до конца честно — не только с ним, но и с собой.

— Даже если бы не он, это все равно был бы не ты.

Он долго молчал.

Потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Вот теперь хотя бы больно честно, — сказал наконец.

Мы сидели еще минут десять. Уже почти не разговаривали. Между нами постепенно оседала та пыль, которая всегда остается после разрушенной иллюзии.

Перед уходом Кирилл вдруг спросил:

— Ты была со мной счастлива хоть иногда?

Я задумалась.

И решила не лишать его хотя бы этого.

— Иногда — да, — ответила я. — Но это было не то счастье, на котором строят жизнь.

Он кивнул.

— Ясно.

Мы встали одновременно. Он не попытался обнять меня. Не стал хватать за руку, обещать, что все равно дождется, устраивать красивую финальную сцену. За это я была ему благодарна.

У двери он остановился.

— Ты все равно сломала мне что-то, — сказал без обвинения. — Но, наверное, я сам полез туда, где меня не просили.

— Прости.

— Нет, — ответил он. — За это не прощают. Это просто переживают.

И ушел.

Я смотрела на закрывшуюся дверь и понимала, что закончилась не только связь с Кириллом.

Закончилась та версия меня, которая готова была жить на ответной реакции, на мести, на чужом восхищении как на костыле.

Дальше нужно было либо окончательно умереть внутри, либо начать жить по-настоящему.

А для этого рано или поздно придется встретиться с Игорем лицом к лицу — не через письма, не через дочь, не через боль.

По-настоящему.

Я сама написала ему первой.

Не после первого письма. И не после пятого.

После седьмого.

Наверное, не из-за количества. Просто в какой-то момент внутри накопилось столько непроговоренного, что дальнейшее молчание стало походить не на силу, а на страх.

Сообщение было коротким:

Если хочешь поговорить — завтра в шесть. Кафе на набережной.

Он ответил почти сразу:

Буду.

Ни одного лишнего слова.

И от этой сдержанности мне вдруг стало страшнее, чем от любого признания.

Весь следующий день я прожила как в тумане. Работала. Отвечала людям. Подписывала что-то. Пила кофе. Смотрела в экран. Но внутри у меня все время шел другой отсчет: еще четыре часа, еще два, еще сорок минут, еще десять.

Я приехала заранее.

Это было то самое кафе, куда мы когда-то заходили студентами, когда были еще слишком бедными, чтобы позволить себе его по-настоящему, но слишком счастливыми, чтобы не считать это приключением. Потом, уже взрослыми, мы иногда возвращались сюда — по привычке, по памяти, как возвращаются к месту, где когда-то был сделан первый надрез на судьбе.

Я села у окна.

За стеклом темнела вода. Над набережной зажигались фонари. Люди шли мимо, не зная, что в этом теплом, тихом помещении сейчас будет решаться не просто вопрос двух взрослых людей, а судьба целой прожитой жизни.

Он вошел ровно в шесть.

И я сразу поняла, что письма писал не только его почерк — их писал человек, который действительно изменился, пусть пока лишь в сторону боли.