Книга Ловелас. Том 4, страница 2 – Илья Взоров

Личные вещи описывали так — дежурный называл вслух, второй полицейский записывал в книгу. Часы наручные, золотые, «Лонжин», один. Запонки, золото, инициал «K», пара. Зажим для галстука, серебро, один. Бумажник кожаный, чёрный, один: банкнот сто долларов — две, банкнот двадцать долларов — шесть, банкнот десять долларов — три. Не поленились и вписали даже номера.

Ключи на металлическом кольце, восемь штук. Ремень кожаный, чёрный, с латунной пряжкой, один. Запонки с галстуком и ремень я отдал особенно неохотно — без них я чувствовал себя так, будто меня раздели. Видимо, в этом и был смысл процедуры. Сорочка моя, прежде безупречно отглаженная для голливудской вечеринке в местной прачечной, к этому моменту приобрела вид, прямо скажем, не презентационный.

Меня провели по узкому коридору в допросную — серая клетушка три на четыре метра, металлический стол, прикрученный к полу, два стула по одну сторону, один по другую. На стене — большое зеркало, явно одностороннее. Или я так себя накручиваю и односторонние еще не изобрели? Лампа на потолке светила голым казённым светом, от которого все лица сразу становятся виноватыми. Меня усадили на одиночный стул, наручники не вернули — уже что-то.

Я успел просидеть в одиночестве минут пять, гоняя в голове разные нехорошие мысли — за мылом в душе не наклонятся и все такое подобное — когда дверь открылась. Первым вошёл тот самый длинный детектив, что меня арестовывал — Догерти. С ирландской физиономией и сигаретой в зубах. Сел напротив, бросил на стол кожаную папку, в которой что-то лежало.

А следом за ним вошла она.

На пороге допросной возникла молодая женщина лет двадцати пяти — тёмные волосы убраны в строгий низкий пучок, никакого макияжа за исключением аккуратного слоя помады цвета хорошего бордо, безупречный двубортный костюм цвета графита, подобранный по фигуре, белая блузка, маленький жемчуг в ушах, кожаный портфель в руке. У меня в голове заиграла песня «Черные глаза».

Она шагнула в комнату с такой уверенной строгостью, какая бывает только у людей, которые в свои двадцать пять успели десять раз доказать, что имеют право здесь находиться. Дверь за ней закрылась, и я мысленно перекрестился: господи, благодарю тебя, в этом тёмном царстве всё-таки есть лучик света. Фигурка у «черных глаз» была загляденье — песочные часы, грудь где-то между двойкой и трешкой. И кольца на пальце нет! Я бы такую чаровницу хоть завтра снял в журнале…

— Мистер Миллер, — произнесла она, садясь рядом с Догерти и раскрывая свой портфель, — меня зовут Хелен Прескотт. Я заместитель окружного прокурора графства Лос-Анджелес, бюро экстрадиций.

— Очень приятно, мисс Прескотт, — я попытался изобразить лучшую голливудскую улыбку, какой пользовался на вечеринках. — Признаюсь, я даже немного рад. Если бы я знал, что моё знакомство с системой уголовного правосудия начнётся со столь очаровательной её представительницы, я бы давно уже что-нибудь нарушил, специально и с удовольствием.

Догерти у себя в углу хмыкнул — короткое, как кашель, мужское хмыканье, означающее «ну посмотрим, как тебя тут размотают». Прескотт даже не моргнула. Лицо у неё было как у статуи в зале суда — Фемида, только без повязки и без меча, зато с папкой документов. Она достала из портфеля плотный лист и положила его передо мной на стол.