Книга Ловелас. Том 4, страница 8 – Илья Взоров

Я выпрямил спину. Поднял подбородок ровно настолько, чтобы получился правильный угол. Раздвинул губы в улыбке — не самодовольной, но уверенной, той самой, какая получается у человека, искренне считающего, что произошло какое-то нелепое недоразумение и он скоро будет дома. И пошёл по ступенькам вниз, ровным неспешным шагом, не убыстряя и не замедляя, словно вышел не из дивизиона под охраной копов, а из ресторана «Романофф» на Беверли-Хиллз, где отужинал с приятным обществом.

— Мистер Миллер! Мистер Миллер! — тут же посыпались крики журналистов — Признаёте ли вы обвинения⁈

— Скажите хоть пару слов нашим читателям!

— Это правда, что вас экстрадируют в Техас?

— Что вы скажете о бойкоте, объявленном журналам Лигой нравственности⁈

— Для меня и для всего «Ловеласа» — я решил ответить только на последний вопрос — Это большая трагедия. Сотрудники издательства уже заказывают черные одежды.

Шутка удалась, репортеры заулыбались.

Дальше я только улыбался. Кивал. В какой-то момент в задних рядах толпы, чуть в стороне, между двумя более напористыми коллегами, я увидел её.

Эстер.

В тёмно-зелёном плаще, с собранными в низкий хвост светлыми волосами, с маленьким блокнотом в руке. Она просто стояла и смотрела. Лицо у неё было — растерянное. То самое лицо, которое бывает у человека, когда ситуация развивается совсем не так, как ожидал.

Я остановился. Шериф в зелёном кителе слегка дёрнул меня за локоть, я мягко высвободился. Поднял обе скованные руки до уровня груди — ровно настолько, чтобы вышло вежливо, а не патетично. Сложил губы трубочкой и послал ей через головы журналистов отчётливый, медленный, киношный воздушный поцелуй.

— Эстер, дорогая! — крикнул я громко, через всю площадку, и журналисты начали еще сильнее напирать на оцепление, потому что репортеры понятия не имели, кто такая «Эстер, дорогая» и откуда у обвиняемого порнографа знакомая в первых рядах прессы. — Бронирую столик в «Эль Марко» на пятницу, восемь вечера! Только не уезжай из города! У меня к тебе есть очень важный разговор!

Лицо у неё стало такое, что мне почти стало её жаль. Она быстро, машинально, покрутила пальцем у виска и тут же опомнилась, опустила руку, сделала вид, будто поправила локон. Но было поздно. Двое или трое фотографов, сообразив, что между задержанным и кем-то в толпе только что произошёл невербальный обмен, повернули объективы и щёлкнули в сторону Эстер. Её сняли. Утром в газетах рядом с моей физиономией будет её. Удачи, дорогая, объясняйся теперь со своим папашей.

Шериф уже поторопил меня всерьёз, и я зашагал дальше — улыбаясь и кивая, как болванчик. Меня усадили на заднее сиденье чёрного «Форда» с золочёной звездой шерифа на двери, цепочку наручников зацепили карабином за металлическую скобу на полу, и автомобиль медленно тронулся, прокладывая путь сквозь редеющую толпу.

* * *

Ехать долго не пришлось. Уже через полчаса «Форд» зарулил на подземную парковку городской тюрьмы.

Меня вывели длинным гулким коридором с зелёным кафелем по стенам к служебному лифту — старый, с раздвижной решёткой и медной табличкой «ОТ ПОЛА ДО ПОЛА. ГРУЗОПОДЪЁМНОСТЬ 1500 ФУНТОВ».

На втором этаже меня сдали с рук на руки — двое шерифов в зелёных кителях передали меня двоим в синих, надзирателям окружной тюрьмы графства Лос-Анджелес. Подпись в журнале, подпись на квитанции, два экземпляра, три копии. Один из синих, плотный, с голубыми водянистыми глазами и фамилией ХЕНДРИКС на латунной нашивке, оглядел меня без любопытства, как оглядывают мешок с почтой.