Книга Ловелас. Том 4, страница 41 – Илья Взоров

Без четверти двенадцать в коридор вышел сам Джанко — в шёлковом тёмно-бордовом халате, с золотой цепью на голой груди поверх халата, в тапочках, с сигарой и стаканом граппы. Поднял стакан, обвёл коридор тяжёлым взглядом и сказал негромко: «Ragazzi. За тех, кто здесь, — за то, чтобы скорее отсюда. За тех, кто на воле, — за то, чтобы помнили нас. И за то, чтобы у каждого из нас в этом новом году мать была жива. Salute.» Коридор отозвался хором. Я отдельно поднял кружку в его сторону — он мне коротко кивнул.

И пошёл отсчёт. Десять, девять, восемь. Пять языков пели вразнобой. По радио ревела Таймс-сквер за две тысячи миль отсюда. Хэнк рядом улыбался с пустой кружкой. Из женского блока через вентиляцию слышалась подхваченная женская перекличка. Один. Happy New Year. Коридор взорвался криками. Хендрикс впервые при мне улыбнулся по-настоящему. А я лежал потом в час ночи на нижней койке, смотрел в потолок над голой Мэрилин на стене, слушал, как ровно дышит Хэнк сверху, и думал, что это, наверное, самый странный Новый год в моей долгой жизни — и, как ни странно, мне сейчас было хорошо.

* * *

Гвидо пришёл четвёртого января, во вторник, к двум часам дня. Сэл просунул голову в камеру и сообщил, не вынимая зубочистки изо рта:

— Мистер Миллер. К вам пришли.

У меня внутри началось лёгкое нервное покалывание. У Гвидо явно были новости. Хорошие или плохие — другой вопрос; но новости.

В комнате для свиданий он сидел уже за моим столиком, расслабленный, в тёмно-сером костюме-тройке с тонкой жилеткой, в белой накрахмаленной рубашке без галстука, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Волосы зачёсаны назад. На безымянном пальце правой руки — массивное золотое кольцо с тёмным камнем, которого я раньше у него не видел. Перед ним на столе — пачка «Честерфилда», стеклянная пепельница, и пухлый кожаный блокнот в чёрной обложке. На лице — тёплая улыбка.

— Босс. — Он поднялся, едва меня ввели. — С Новым годом. Выглядите хорошо. Постройнели даже.

— Тренируюсь

— В футбол?

— Нет, японское каратэ.

— Что-то слышал…

— В семье знают о тюряге, босс. С их стороны — полная уважуха.

Full respect от итальянской мафии меня порадовал. С такими людьми ссориться не стоит.

— Спасибо, Гвидо, — серьёзно сказал я. — Но я бы предпочёл, чтобы эта «командировка» закончилась как можно скорее.

— Это понятно. Это для всех понятно. Я просто говорю как есть.

Он закурил «Честерфилду», медленно, с удовольствием. Я смотрел на дым, на жёлтый огонёк зажигалки, на чёрный блокнот под его ладонью, и понимал — он сейчас будет говорить о чём угодно, кроме главного. Это у него такая манера. Сначала надо подвести…

— По офису всё хорошо, — стал он рассказывать. — Долли простыла, два дня сидела дома, сейчас вышла, голос ещё хриплый. Берни закончил сборку февральского номера, обложка получилась — просто чума! Ларри сильно изменился. Стрижка, новая одежда. Я даже не сразу узнал, когда он приехал в офис. Что вы ему сказали, босс? — Он улыбнулся. — Парень за неделю стал на десять лет старше с виду. И на десять лет увереннее.

— Я ему сказал то, что любой нормальный отец говорит сыну в семнадцать лет. А ему отец в семнадцать лет, видимо, ничего не сказал.

— Бывает. У многих не сказал.

Он положил пачку «Честерфилда» на стол. Аккуратно открыл свой блокнот. Достал из внутреннего кармана пиджака маленький карандашик. И, продолжая болтать о всякой ерунде — про погоду в Лос-Анджелесе, про то, как в субботу зайки катались все вместе в Малибу, про то, какие пробки на Уилшире во вторник утром, — медленно, спокойно, написал на чистой странице блокнота цифры.