Книга Ловелас. Том 4, страница 42 – Илья Взоров

Развернул блокнот ко мне.

Я посмотрел.

И у меня отъехала челюсть.

На странице было аккуратно выведено: «300 — 400 К. Самые дорогие — бриллианты на жен. кольцах».

Триста тысяч долларов?!!

Я моргнул. Гвидо, не выходя из своего рассуждения о пробках, поставил рядом значок плюс-минус и приписал: «оценка предв.». Под этим — ещё одну строчку: «нужен осмотр ювелира семьи, готов прилететь в любой момент».

И сразу же — пока я переваривал — вырвал листок, поднёс к огоньку зажигалки, держал, пока бумага не свернулась в чёрный жгут, бросил в пепельницу. Над пепельницей пошёл тонкий синий дым, и тут же смешался с дымом его сигареты.

Триста-четыреста тысяч долларов.

Я в голове, как привыкло у меня всё пересчитывать, перевёл это в эквиваленты. Это же куча денег! Их придется куда-то распихивать, вкладывать…

Я постарался удержать лицо. Получилось, кажется, не очень убедительно — Гвидо следил за мной очень внимательно, и от его глаз ничего не скрылось. Он мягко кивнул сам себе.

— Передай людям, Гвидо, на этой неделе, я очень надеюсь, всё должно решиться. У Аарона всё на мази. Апелляция готова, ждут только заседания суда. Если решение будет в нашу пользу — а оно, по всем раскладам, должно быть в нашу пользу — я отсюда выйду в ближайшие дни. Тогда и обсудим всё спокойно.

— Хорошо, босс, — сказал он, вставая. — Я все передам

Он махнул охраннику, тот отпер дверь для посетителей. Меня тоже повели обратно в камеру. Но не довели.

— Миллер, разворачивай — уже в коридоре я увидел шагающего навстречу Хэндрикса

— Куда?

— Обратно в комнату свиданий. К тебе ещё пришли.

Я остановился.

— И кто?

Хендрикс посмотрел на меня сверху вниз каким-то новым, почти сочувствующим взглядом. У него этот взгляд бывал редко. Видимо, я тоже сделал такое лицо, которое требовало этого взгляда.

— Мать твоя.

И добавил совсем уж тихо:

— Двух свиданий в день не положено. Но это же мать. Не заставляй ее ждать.

* * *

Что я чувствовал, возвращаясь обратно? Первое — банальный страх. Никто не знает настоящего Кита Миллера лучше, чем мать. Это двадцать лет ежедневных наблюдений. Каждая интонация. Каждый поворот головы. Каждая привычка теребить мочку уха в задумчивости. Я её «сын» только пятый месяц. Второе — любопытство. Мне приоткроют щелочку, заглянуть в настоящий мир семьи Миллеров. Наконец, азарт. А смогу ли я сыграть Кристофера так, что даже мать не насторожится?

Поэтому когда трасти Сэл открыл мне дверь обратно в комнату свиданий, и я переступил порог, и через фанерную перегородку с другой стороны посмотрела на меня маленькая, седая, в чёрном пальто и тёмной шляпке женщина — я улыбнулся ровно той улыбкой, которой положено улыбаться сыну при виде матери, и сказал ровным голосом:

— Мама!

Я ожидал всего. Разглядываний, настороженности, ожидал всего, но не того того, что произошло.

Она меня даже толком не разглядела.

Я понял это в первые же секунды. Глаза у неё были — как у голубя на проезжей части. Бегали. Не в стороны — а как-то по диагонали, вверх-вниз, мимо меня, через меня, на стену за мной, на охранника, на руки свои, на мои руки, опять на стену. Сесть она сначала забыла; стояла, держась за край стола обеими ладонями, и эти ладони у неё ходили мелкой, частой дрожью, как у людей с поздним тремором или у тех, кого две недели подряд держат на сильных успокоительных. Лицо — серое, в мелких морщинах, припорошенное какой-то дешёвой пудрой, под глазами тёмные мешки, под левым глазом — синячок, не свежий, а застаревший, желтоватый.