Книга Любовь или расчёт, страница 11 – Мари Лав

«У неё долги», — отпадало. Она живёт скромно, но не бедно, мастерская приносит доход.

«Она больна», — но она выглядит здоровой, полной сил.

«Она скрывает профессию», — бред.

В двадцать ноль-ноль он вышел из машины, поправил воротник рубашки (сегодня надел лучшую, итальянскую, сшитую на заказ), поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка.

За дверью послышались шаги. Быстрые, лёгкие — её шаги, он узнал бы их из тысячи. Щёлкнул замок, дверь открылась.

Олеся стояла на пороге в простых джинсах и мягком свитере цвета мокрой шерсти. Без макияжа, волосы собраны в низкий пучок, из которого выбились несколько прядей. Она выглядела уставшей, но спокойной. И очень красивой. Такой настоящей, без прикрас, без брони.

— Заходи, — сказала она тихо.

Он перешагнул порог.

Прихожая оказалась маленькой, но уютной — на стене висело зеркало в деревянной раме, на полу — тёплый половик, в углу — плетёная корзина для обуви. Пахло воском и сухими травами. И ещё чем-то сладким, детским — Антон не сразу понял чем.

Олеся провела его в гостиную. Комната была неожиданно просторной, с высокими потолками и большим окном, выходящим во двор. Мебель — старая, но добротная: массивный дубовый стол, книжный шкаф, забитый книгами, диван с выцветшей обивкой. На подоконниках — горшки с живыми цветами: фиалки, герань, какой-то огромный фикус, занимающий полокна. В углу — детский стульчик для кормления. Игрушки. Много игрушек — яркие пластиковые машинки, деревянные кубики, плюшевый заяц, сидящий на диване.

Антон замер.

— Олесь… — начал он.

— Садись, — она указала на диван. — Я принесу чай. Тебе всё равно травяной, я знаю.

— Олеся, — он взял её за руку, остановил. — Что здесь происходит? Почему у тебя в квартире детские игрушки?

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах было то, чего он никогда раньше не видел — страх. Не тот наигранный, кокетливый страх «ой, я такая загадочная». Настоящий, животный страх потери.

— Потому что здесь живёт ребёнок, — сказала она. — Мой ребёнок.

Антон отпустил её руку. Сел на диван. Молчал. В голове был белый шум.

— Его зовут Митя, — продолжила Олеся, не глядя на него. — Ему два года и три месяца. Я скрывала его, потому что… потому что боялась.

— Боялась чего? — голос Антона прозвучал хрипло.

— Боялась потерять тебя, — сказала она просто. — Таких, как я, называют «женщина с прицепом». Как только мужчина узнаёт, что у женщины есть ребёнок, он либо сразу сбегает, либо остаётся, но смотрит на тебя как на обузу. Я не хотела, чтобы ты смотрел на меня как на обузу.

Она говорила, и в её голосе не было ни следа той уверенной, ироничной Олеси, которая сидела под фонарём с зонтом. Была просто женщина, которая очень боялась остаться одна.

— Я хотела тебе сказать, — продолжала она. — С первой недели. Но каждый раз, когда я открывала рот, я представляла, как ты встаёшь и уходишь. И не могла. Я трусиха, Антон. Я знаю. Но я не могла.

Антон сидел, сжимая край дивана. Внутри бушевал ураган. Обида — на неё, на эту ложь. Облегчение — от того, что наконец-то всё прояснилось. Страх — новый, неизвестный. Ребёнок. Чужой ребёнок. Он никогда не думал о чужих детях. Он вообще не думал о детях — своих или чужих. В его планах на жизнь была карьера, путешествия, спорт, может быть, когда-нибудь — свои, но не сейчас.