Книга Любовь или расчёт, страница 14 – Мари Лав

Он открыл глаза. Потолок был незнакомым — деревянные балки, белая краска. Повернул голову. Олеси рядом не было — на её подушке осталась только глубокая вмятина, хранившая тепло. С кухни доносились звуки: звон посуды, шум воды, приглушённый голос Олеси, которая что-то напевала себе под нос.

Антон сел на кровати, потёр лицо. Мысли навалились сразу, как утренняя пробка на выезде из города.

Он остался. Вчера он сам принял это решение — не убегать, не прятаться за «мне нужно подумать», не включать режим аналитика, который просчитывает риски и взвешивает активы. Он просто остался. Лёг спать на незнакомой постели, в чужой квартире, зная, что за стенкой спит маленький человек, о существовании которого он не подозревал ещё двадцать четыре часа назад.

Сейчас, утром, когда спала пелена вечерней решительности, реальность ударила в лицо. Холодной, мокрой тряпкой.

Он — в чужой квартире. У женщины, у которой есть двухлетний ребёнок. Он слышит детский плач, и его внутренний мир, привыкший к тишине, порядку и предсказуемости, даёт трещину.

«Ты можешь уйти, — сказал ему внутренний голос. Голос привычки, голос безопасности, голос того самого аналитика, который сидел в нём глубоко и не любил неопределённости. — Никто не держит. Просто встань, оденься, выйди на кухню, скажи, что тебе нужно на работу. Важный проект. Совещание. Что угодно. И всё. Ты ничего ей не обещал. Ты не давал никаких обязательств. Ты просто переночевал у женщины. С кем не бывает».

Антон закрыл глаза. В голове зашумело.

«А если я уйду сейчас, — подумал он, — что я буду чувствовать через неделю? Через месяц? Через год? Уйду — и буду знать, что испугался. Что я не просто „не готов“, а что я — трус. Такой же, как тот мужик, который бросил её с ребёнком на руках».

Эта мысль была острой. Она вошла в него, как заноза.

Он не был трусом. Он никогда им не был. На работе он брался за самые сложные проекты, когда другие разводили руками. В жизни он не боялся менять работу, расставаться с неподходящими людьми, начинать с нуля. Но это было другое. Там были цифры, контракты, логика. А здесь — живой человек. Маленький, беспомощный, который даже не понимает, кто этот чужой дядя в его доме.

«Нормальным мужикам чужие дети не помеха, а дуракам и свои в тягость», — всплыло в голове откуда-то из глубин. Кажется, так говорил его отец. Антон тогда не придал значения этим словам — ему было двадцать, он думал о карьере, о девушках, о свободе. Сейчас они вдруг обрели вес. Тяжёлый, почти физически ощутимый вес.

Он открыл глаза и сел. Натянул джинсы, накинул футболку. Ноги сами понесли его не к выходу, а на запах кофе.

Кухня оказалась маленькой, но солнечной — утренний свет пробивался сквозь занавески, высвечивая жёлтые обои с мелкими цветочками и старые деревянные шкафы, покрашенные белой краской, которая кое-где облупилась. Олеся стояла у плиты, спиной к нему, переворачивая лопаткой яичницу. На ней был старый халат в горошек — синий по белому, выцветший, но уютный. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились несколько прядей. Она выглядела заспанной, но спокойной. И красивой. Такой настоящей, без прикрас, без той брони, которую она носила на людях.

В высоком детском стульчике сидел Митя.

Антон замер в дверях, не решаясь войти. Он смотрел на этого маленького человека, который сейчас был центром вселенной на этой кухне.