Книга Любовь или расчёт, страница 15 – Мари Лав

Митя был светловолосым, как Олеся, с такими же серо-зелёными глазами, которые он унаследовал от матери. Пухлые щёки, маленький нос пуговкой, на пижаме — жирафы. Он сидел в стульчике, обеими руками сжимая пластиковую ложку, и сосредоточенно ковырял ею в тарелке с кашей. Каша была везде — на подносе стульчика, на полу, на самом Мите, на его руках и даже, кажется, в волосах. Но самого процесса это нисколько не смущало. Он был занят важным делом — исследованием свойств овсяной каши на предмет её способности размазываться по поверхности.

Увидев Антона, Митя замер.

Ложка застыла в воздухе. Глаза расширились. Рот приоткрылся. В этом взгляде двухлетнего ребёнка не было ничего, кроме чистого, незамутнённого удивления, граничащего с испугом. Кто это? Чужой дядя. В его доме. На его кухне. Этого не должно было случиться.

Митя перевёл взгляд на мать, потом снова на Антона. Его лицо напряглось, нижняя губа предательски выпятилась — верный признак того, что сейчас начнётся плач. Он издал тревожный звук — что-то среднее между «ыыы» и «ааа», — и потянулся к Олесе обеими руками.

— Всё хорошо, Митенька, — Олеся быстро подошла к нему, погладила по голове, вытерла салфеткой щёку, измазанную кашей. — Это дядя Антон. Он хороший.

Митя недоверчиво посмотрел на мать, потом на Антона. Сунул в рот кулак — верный признак тревоги у детей этого возраста. Олеся привычным движением сунула ему в руку погремушку — яркого жёлтого утёнка. Митя уставился на утёнка, забыв про чужого дядю. Губа втянулась обратно. Но расслабляться он не спешил — косился на Антона исподлобья, сжимая утёнка так, будто тот мог защитить его от всего мира.

Антон выдохнул — сам не заметил, что задерживал дыхание.

— Доброе утро, — сказал он тихо, чтобы не спугнуть.

Олеся обернулась, улыбнулась ему через плечо. В улыбке была усталость, но была и благодарность — за то, что он не сбежал, за то, что стоит здесь, на пороге её кухни, в её доме, в её жизни.

— Доброе, — ответила она. — Кофе будешь? Я купила. Итальянский, средняя обжарка. Как ты любишь.

— Ты запомнила? — удивился он.

— Я много чего запомнила, Антон. Ты даже не представляешь, как много.

Она поставила перед ним чашку — большую, белую, с трещиной на ручке. Кофе оказался крепким, ароматным, правильным. Антон сделал глоток, прикрыл глаза от удовольствия.

— Это лучший кофе в моей жизни, — сказал он.

— Ты говоришь так каждое утро.

— Потому что каждое утро — лучший кофе в моей жизни.

Она засмеялась — тихо, чтобы не напугать Митю, который всё ещё косился на чужого дядю с подозрением. В этом смехе было что-то новое, чего Антон раньше не слышал. Облегчение. Она смеялась так, будто только что выдохнула после долгого, мучительного задержания дыхания.

Митя тем временем закончил исследовательскую работу с кашей и теперь с интересом наблюдал за незнакомцем. Из-под насупленных бровей, с утёнком в кулаке, он выглядел как маленький суровый ревизор, который проверяет, соответствует ли этот дядя заявленным стандартам. Время от времени он издавал короткие звуки — «ы», «а», «мм» — будто комментировал происходящее на своём, только ему понятном языке.

Антон чувствовал на себе этот взгляд. Тяжёлый. Оценивающий. Двухлетний ребёнок не понимал слов, но он понимал интонации, запахи, жесты. Он чувствовал, что в доме появился кто-то новый. Кто-то, кто может изменить привычный уклад. И это вызывало у него тревогу.