Книга Любовь или расчёт, страница 18 – Мари Лав

Митя пошевелился, вздохнул и окончательно уснул — доверчиво, беззащитно, всем своим маленьким телом прижавшись к незнакомому дяде, который всего час назад был чужим.

Антон улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего от холодного аналитика.

Счастье, которого не бывает много

Тот первый вечер, когда Митя уснул у него на руках, стал точкой невозврата. Антон понял это не сразу — только через несколько дней, когда вдруг обнаружил, что его собственная квартира кажется ему пустой и чужой. Он приезжал туда только за вещами, переодевался, брал ноутбук и снова ехал к Олесе. Ключи от своей идеальной «двушки» с итальянской мебелью теперь лежали в кармане куртки и почти не использовались.

Они не обсуждали это вслух. Не было разговора «давай жить вместе», не было торжественных обещаний. Просто однажды его зубная щётка оказалась в стакане рядом с Олесиной, а на следующий день в шкафу появилась пара его рубашек. Ещё через неделю Митя, увидев Антона на пороге, не заплакал — только настороженно замер, а потом, подумав, протянул ему погремушку. Жёлтого утёнка. Того самого.

— Он тебя принял, — прошептала Олеся, стоя за спиной Антона.

— Или проверяет, — так же тихо ответил Антон. — Может, это тест на профпригодность.

Он взял утёнка, покачал перед Митей. Мальчик с серьёзным видом проследил за игрушкой, потом перевёл взгляд на Антона и… улыбнулся. Беззубой, щербатой, совершенно счастливой улыбкой двухлетнего человека, который только что решил, что этот большой дядя, наверное, не такой уж страшный.

У Олеси перехватило дыхание. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не расплакаться. Антон, не оборачиваясь, накрыл её руку своей.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Ты только перестань бояться. Ладно?

— Я стараюсь, — выдавила она.

— Старайся дальше.

Через несколько дней, когда Митя спал, а они сидели на кухне с чашками — он с кофе, она с травяным чаем, — Олеся вдруг спросила:

— Ты не жалеешь?

— О чём?

— О том, что ввязался во всё это. Что мог бы жить спокойно, один, без чужих проблем.

Антон отставил чашку, повернулся к ней. Взял её за руки — тонкие, с короткими ногтями, со старым шрамом на большом пальце.

— Слушай меня внимательно, — сказал он. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты её запомнишь навсегда. Ребёнок — это не прицеп, а счастье. А счастье лишним не бывает.

Олеся замерла. Эти слова упали в тишину маленькой кухни, где пахло ромашкой и детским кремом, и остались там — тяжёлые, тёплые, окончательные.

— Ты правда так думаешь? — спросила она едва слышно.

— Я не умею врать, Олесь. Это моя проблема. Я всегда говорю то, что думаю. И я думаю, что твой сын — не обуза. Он — часть тебя. А ты — часть меня. Значит, и он теперь — тоже.

Она не выдержала — заплакала. В который раз за эти дни, но снова — другими слезами. Не горькими, не от страха. А от облегчения. От того, что кто-то наконец сказал вслух то, о чём она боялась даже мечтать.

— Ты невыносим, — прошептала она, утыкаясь ему в плечо.

— Аналитики такие, — усмехнулся он, обнимая её. — Мы всегда докладываем правду, даже если её не просили.

Антон очень быстро стал своим в этом доме. Не потому, что навязывался — просто он был из тех мужчин, которые видят, что нужно сделать, и делают это, не дожидаясь просьб.

В первый же уикенд он осмотрел квартиру хозяйским взглядом и составил список. В голове, конечно, — он же аналитик.